Александра Елисеева – Снежник (страница 17)
— Сиятельный, — склоняется Таррум в чинном, благородном поклоне.
— Таррум! — радуется встречи с ним Альвель. — Давненько не слышал я о тебе! Говорят, недавно к праотцам тебя кто едва не отправил?
Ларре скрежет зубами, вспоминая о предательстве бывшего друга. Лорду не без горечи отвечает:
— Как видите, жив, хоть и лекарю моему пришлось слегка поднапрячься.
Альвель же только смешок издает да рукой на него машет:
— Сколько шкур с тебя не сдери — все бегать будешь, — сетует Вингель, хотя и сам отнюдь не привык себя щадить: приходится лорду порою вставать с постели да раненому идти воевать. Но даже слабый врагу он никогда не дается. Прибить самого Вингеля Альвеля, вояку бывалого, это каким не воином,
Норт же Вингелю говорит:
— Ваше письмо, мой лорд, ко мне пришло вовремя, а дальше я валялся в забытье. Вы писали, что дело срочное… Надеюсь, еще все возможно решить?
— Какое письмо, Таррум? — удивляется Альвель. — Ничего я тебе не писал! Или то в бреду тебе это приснилось?
Таррум стоит ошарашенный.
— Разумеется, нет, — машет он головой. — Почерк был ваш да и вензель стоял.
— И где же оно? Не мог же я, право, забыть? — хмурится лорд. — Тут суматоха такая была… Налару явился.
— Слышал, — Ларре кивает. — Кастар рассказал, пока шли. А письмо… Поступил, как вы прежде велели. Сжег я его.
— Так, — твердит Альвин. — Все же мне думается, что ничего я тебе не отправлял.
Но Ларре стоит на своем:
— Оно было.
А лорд передразнивает:
— Было-было, — иронизирует он. — Не мешало бы тебе отдохнуть, норт.
— А если мне писали не вы? — решается предположить Таррум.
— Почерк мой, говоришь, был?
Ларре кивает:
— Да. И вензель стоял.
— Да кому только нужен ты так во дворце, чтобы так изгаляться? — не верит норту лорд. — Нет, скорее ты просто устал.
«…Или кто подставить меня пред налару желал, — думает Ларре, — если знал о приезде». Но все же то не сходилось. Неужели мастер такой найдется, что повторит знакомый до каждого завитка аккуратный лордовский почерк? А нет пусть, могло ли Тарруму потом показаться таинственное письмо в изнурительном безумном бреду?
Но норту приходится отступить:
— И что же каким показался вам Амислер Вайссел? Встречались с ним? — заговаривает с Альвелем норт о другом.
— Виделись, — не скрывает лорд. — Налару же как скала — ни за что не отступит. Воздух от силы его, что не трещал. Даже наши лишенные чародейского духа люди то ощущали. А что говорить о фасциях… Они брезгливо лишь морщились, но против Вайссела выступить не решались. Куда там мощи их инквизиции! С таким врагом они еще не боролись…
— Тогда, выходит, нам лгали, что налару мысли читать может, — заключает Таррум.
— Отчего же врали? — недоумевает Альвель. — Для Вайссела думы наши совсем не загадка.
— Но как же… А ваши? — холодеет Таррум.
— И мои, — со спокойным неживым безразличием отвечают ему.
Норт восклицает:
— Сиятельный!.. Но как же Айсбенг?
— А что Айсбенг? — хмурится Альвель. — Не думаешь ли ты, норт, что я могу быть причастен к убийству? — с угрозой он заключает.
«Именно вы меня о нем и молили», — скользит в голове у Ларре неуемная, беспокойная мысль. Но Альвель же слушать его не желает. Только зачем ему сейчас, наедине, притворяться?
С осторожностью норт произносит:
— Но налару в том кобринцев винил. Разве нет?
— Ты прав, — успокаивается сиятельный лорд. — Но он узрел наши мысли. Помыслами все мы были чисты. А люди нашего императора Надёна расследование честное провели. По совести. Ничего от чужеземца не хотели скрывать.
«Чисты? — удивляется Ларре. — Неужели я и вправду вконец сошел с ума, стал действительно больным и безумным?» Но стоит ли доверять словам сиятельного лорда, что обычно стоит в стороне от изящных дворцовых интриг? Может ли быть так, что он решил убить Ларре, а сейчас отчего-то решил разыграть странный и блестящий спектакль?
И все же то зачем-то присланное письмо у Ларре из головы не выходит…
«Светлого дня вам, норт.
Вынужден вас просить приехать во дворец как можно скорее. Не буду таить, возможно, вопрос касается нашего прежнего дела.
В последнее время думы в голове у Вингеля смешались. Иной раз кажется ему, что какая-то неумемная мысль, что назойливая летающая муха, препятствует его покою. Но стоит ему ее поймать, ухватить за тонкий угасающий хвост, так она тут же от него ускользает, улетает далеко прочь.
Когда Таррум уходит, это ощущение вновь возвращается. А потом вновь сполна повторяется в странных, будто насланных снах. После них он встает изнуренный, будто после долго бега, покрытый гадкой и липкой испариной. И ощущает внутри пустоту. Словно кусок его вырвали, оставив лишь истекать, умирая, жгучей, горячей кровью.
А он ведь не помнит ничего после этих сновидений. Только чудятся ему горящие глаза-изумруды, насыщенно-зеленого сочного цвета. Блестящие, что молодая трава. И налитые теплым живым и таким манящим его, что по ночи мотылька, ярким светом…
И до чего же хочется ему заснуть снова. Только там, в своих снах, он ощущает, наконец, настоящий покой. Тихий и дурманящий, сладкий…
Глава 8
Мне повезло родиться весною, ощутить волшебный запах талого снега, насладиться ароматом мигом зацветших северных трав. В логове матери нас было трое: я, моя сестра да наш непутевый брат.
Родились мы, как и все волчата, слепыми, а разлепить веки сумели только спустя пару недель. Все это время мы жили, лишь пользуясь нюхом. Благо волка тот не подведет.
Шерсть наших щенков поначалу темно окрашена. Но в помете черной осталась одна моя только шкура. У остальных она посветлела, стала едва ли не такой яркой, как белый, лежащий в Айсбенге снег.
Как подросли, мы со взрослыми пошли на охоту. Сперва матерым только мешали, потом научились им помогать. После с другими долго играли, кувыркаясь в мягком и свежем снегу.
А весна к нам больше не приходила, оставив у зимы Айсбенг в суровом плену. И вернулись холодные ночи, что сменялись леденящим недлинным днем.
Однажды мой брат не проснулся, не разлепил тонких кожистых век. С сестрой моей, Сияной, мы лизали его застывшую морду, пока не поняли, что прибылой давно уже безвозвратно стал мертвецом.
Тогда впервые я страх ощутила. Поняла, что рассказы матерых не докучливые трусливые сказки, а лишь то, чего я не желала так долго вопреки признавать. Правда же меня ужасала, била, оставляя болящие гнойные раны.
Когда мать обнаружила окоченевшее тело нашего брата, это едва не подкосило ее. Тогда она выла, горько, надсадно, глядя на бездушно холодный лик далекой луны, проклиная жестокий безжалостный Айсбенг и моля его проявить милосердие к нам.
Поддержали ее и другие волки. Скорбная, горестная песнь их летела по северу. А в моем сердце разгоралась пугающая досадная пустота.
Так и жили. Пока как-то наша мать, волчица, не вернулась с обхода. Отчего вышло так, нам с Сияной матерые не сказали. И все же для нас в том тайны не было. В каждом рыке, грозном скрежете острых звериных зубов нам слышался лишь один звук —
Им будут наши беды в лишь радость. Ведь мы — их сильные и непримиримые противники, которых пока они не в состоянии одолеть.
А отец наш на глазах угасал… Прежде темная его морда поседела, шерсть окрасилась старческим серебром. Потом же он сам стаю покинул. Ушел далеко к скалам, на запад, без нас помирать.
Мы с сестрою одни остались. Хорошо, с нами стая была. Иначе не знаю, как выжили бы.
Потом настали суровые, нещадные времена. Желудок постоянно сводило от голода, а холод проникал даже сквозь густую жесткую шерсть. Волки гибли один за другим, а иные звери двигались дальше, на юг, ускользая вглубь бескрайнего материка. Нам же такая роскошь была недоступна.
И когда надежды уж совсем не осталось, в Айсбенг пришла короткая, что вспышка, долгожданная согревающая весна — вторая, что за всю жизнь повидать я сумела.
Тогда в стаю с материка пожаловал незнакомый и сильный матерый. Наш дон сам напал на него. Первым. Хоть и знал, что выстоять против чужака постаревшему, обветшавшему волку не суждено, ни по силам. Мы наблюдали за их боем, смотрели, как незнакомец из Эллойи раз за разом нерешительно отступает, не желая убивать храброго и повидавшего достаточно битв вожака.
Но наш дон сам матерого провоцировал, желая в битве погибнуть: от его острых клыков, от опасных и жгучих когтей. Понимал он, что только сильная и новая кровь сможет спасти потерявшую на надежду уцелеть стаю. Ведь хоть и пришла в Айсбенг снова весна, никто не верил, что продержится она долго. А суждено ли нам увидеть снова другую, никто и не смел предсказать.
Сражение матерых между тем стремительно продолжалось. Они кружились, насмерть бились, то нанося безжалостный и точный удар, то быстро, незаметно для всех отступая. Бой их тянулся, никак не кончаясь, пока чужак наконец не повалил нашего мудрого дона. Из горла его вырвался хрип, брызнула терпкая кровь, прожигая насквозь заледеневший от холода снег. А из пасти разгоряченного битвой победившего волка валил клубами сизый и теплый пар.