Александра Болтухина – Книга первая. Безумец (страница 3)
В тот самый момент, когда его взглядскользнул по этому центральному символу, пытаясь осмыслить немыслимое,деревянный медальон в его кармане вспыхнул.
Не жаром. Холодом. Абсолютным,пронзительным холодом звездного вакуума, который прожигал ткань пальто, жилета,рубахи и впивался прямо в плоть, в кость, в самое нутро. Боль была мгновенной,ослепительной, белой. Он вскрикнул, горлом, которого не слышал, и выронилсвиток. Но было уже поздно. Цепь реакции была запущена.
Свалка, небо, река, городской шум - всёрастворилось, как акварель под струей воды. Он не потерял сознание. Егосознание было вырвано из тела и брошено в бездну.
Он парил. В бесконечной, беззвёздной,цветной пустоте. Цвета здесь были не те - кислотные, неестественные,болезненные. Фиолетовый, который резал глаза. Желтый, от которого хотелосьвыть. Пространство было не пустым, а заполненным гигантскими, пульсирующимисферами, каждая испещренная теми же кошмарными символами со свитка, но теперьони двигались, жили своей жизнью. Между сферами тянулись серебристые, мерцающиенити, образуя паутину невообразимой, безумной сложности - карту вселенной,нарисованную сумасшедшим геометром.
И в центре этой паутины, в точке, гдесходились все нити, в бездонной черноте, которая была чернее любого цвета,медленно, величаво открывался Глаз.
Настоящий. Не нарисованный. Он былнемыслимых размеров, его радужная оболочка состояла из вращающихся, мерцающихколец, на которых были записаны все языки, когда-либо существовавшие и те, чтобудут изобретены, и те, что невозможно произнести человеческим горлом. Зрачокбыл входом в ничто. И этот Глаз смотрел. В него.
В уши, вернее, прямо в саму ткань его души,ворвался Шепот. Не один голос. Тысячи. Миллионы. Они накладывались друг надруга, создавая оглушительный, сокрушающий разум хор. Они шептали на том самомязыке символов, и его сознание, растерзанное и пластичное, против воли началопереводить.
«...Проснись, Спящий...
...Колесо Судбы сдвинулось с мертвойточки... Зубцы вошли в паз...
...Тот, Кто Пришел Извне...
...Первый шаг на скользкой лестнице вБездну...
...Безумец...
...Смотрящий в Тьму и Узнавший Ее.Приветствуем тебя...
...Ключ повернется... Восхождениеначинается... Цена будет выплачена...»
Голоса нарастали, превращаясь воглушительный гул, в рев космического ветра, сдирающего кожу с души. В видениичто-то сдвинулось. Из-за Глаза, из самой черноты зрачка, протянулась Тень.Бесформенная, огромная, состоящая из сгустков ночи, безумия и древнего,леденящего ужаса. В ней угадывались очертания… ЧЕГО-ТО. Существа сбесчисленными щупальцами, усеянными спящими глазами, и ртами, в которых вместозубов были вращающиеся символы. Оно тянулось к нему. Нет, не к нему. К тойискре чужого сознания, что вторглась в эту сферу. Оно было голодно. Оно былоХранителем Порога.
Клементий хотел закричать, но у него небыло рта. Хотел бежать, но его дух был пригвожден к месту этим всевидящимвзглядом. Тень, холодная как смерть галактики, почти коснулась его…
ЩЕЛЧОК.
Резкий, сухой, как сломанная кость.
Он лежал на спине на холодной, влажнойземле свалки, обхватив голову руками. Из носа и ушей текла теплая, липкаяжидкость. Кровь. Горло было сожжено криком, который так и не вырвался. Вокругвалялись свиток, флакон и записка. Ларец стоял открытым. Деревянный медальон вкармане был лишь слегка теплым, как тело спящего зверя.
Он дышал. Судорожно, с хрипом иклокотанием, захлебываясь воздухом, который казался слишком густым, слишкомреальным. Мир вернулся. Но он был другим.
Он чувствовал.
Чувствовал холод земли не просто кактемпературу, а как медленное, вязкое движение миллионов невидимых частицхолода. Чувствовал слабую, затухающую пульсацию жизни в дохлой крысе подближайшим бревном - эхо угасшего биения. Видел не просто воздух над свалкой, алегкую, едва уловимую, но отчетливую дрожь в нём, словно пространство само посебе было живой, дышащей, нервной тканью, и сейчас по ней пробежала судорога.
Он поднял руку перед лицом. И увидел непросто руку. Вокруг своих пальцев, на расстоянии дюйма, он видел слабое,переливающееся свечение. Тусклое, серо-голубое, с рваными, тревожнымивкраплениями темно-желтого - цвета его страха и боли. Ауру. Он виделсобственную ауру.
Он был другим. Изломанным. Зараженным.Проснувшимся.
Судорожно, собирая последние силы,словно после тяжелейшей болезни, он собрал артефакты обратно в ларец, захватилего под мышку и, пошатываясь, как пьяный, побрел прочь от этого проклятогоместа. Каждый шаг отдавался болью в висках. В голове, поверх остаточного гула извона, стучала одна ясная, леденящая, окончательная мысль:
Клементий Морошкин не просто хотелумереть. Он начал ритуал призыва. Ритуал жертвоприношения себя в обмен назнание, на силу, на спасение семьи. И по ту сторону призвали не смерть. Небога. Призвали меня. Чужую душу из иного места, иного времени. Теперь я - он.Его долги - мои долги. Его семья - моя ответственность. И я нахожусь не на краюнищеты. Я стою на краю чего-то бездонного, более древнего и страшного. Напервой ступени пути, который эти голоса назвали Восхождением. И первая ступень,мой новый титул, моя сущность… это Безумец.
Он посмотрел на свои дрожащие, бледныеруки. Руки мелкого клерка, пишущего чужие договоры. Но теперь под кожей, вглубине костей, билась искра чего-то чужеродного, древнего и ужасающего. Вкармане, у сердца, спал медальон с Глазом. В ларце под мышкой дремалиинструменты непостижимой силы. А впереди, в сгущающихся сумерках Архангельскойночи, ждала полная луна, перекресток дорог и невыносимый выбор, который уже былпредрешен.
Он был в игре. И правила толькопредстояло узнать.
Глава 2
Путь домой был похож на переход черезлинию фронта. Каждый звук - отдаленный гудок парохода, скрип полозьев саней,обрывки разговоров - врезался в его сознание не как фон, а как отдельный,болезненно острый объект. Он не слышал - он ощущал звуковые волны, их частоту идавление на барабанные перепонки. Свет газовых фонарей на Архангельскойнабережной растекался в его зрачках не просто светом, а эмоциональнымивсплесками - тревожным желтым от одинокого прохожего, тусклым серым от запертойконторы, внезапной кроваво-красной вспышкой гнева из распахнутой дверитрактира. Это не были цвета в обычном смысле. Это были ауры чувств,проецируемые местом и людьми, которые он теперь видел наложенными на физическиймир, как два разных негатива на одном стекле.
Головная боль, начавшаяся на свалке,утихла, но не прошла. Она затаилась в глубине черепа, пульсируя тихим, постояннымритмом, напоминая: дверь приоткрыта, и её уже не затворить. Ему хотелосьзакрыть глаза, но это не помогало. Картина лишь слегка меняла оттенок. Закрытыевеки не были преградой для этого нового, астрального зрения. Они лишь делаливидимый мир похожим на акварельный рисунок, размытым, но не исчезающим.
Он чувствовал истощение, глубочайшее, наклеточном уровне. Как будто он не спал неделю, а его мозг непрерывно решалсложнейшие уравнения. Это была плата. Первая цена.
Дом встретил его запахом щей и тишиной.На кухне, за грубым деревянным столом, под керосиновой лампой с жестянымабажуром сидел Мирон. Перед ним лежали раскрытые тетради, учебник латыни, но онне писал. Он просто сидел, подперев голову руками, и смотрел в одну точку назакопченной стене. Его аура, которую Клементий видел теперь ясно, была тусклой,серо-голубой, как пепел, но пронизанной острыми, колючими прожилкамиярко-желтого страха и темно-коричневого стыда. Эти прожилки пульсировали, когдадверь скрипнула.
- Клим? - голос шестнадцатилетнего юношисорвался на фальцет. Он вскочил, и его аура вспыхнула всполохами. - Господи,наконец-то! Где ты был? Прасковья Федотовна… она уже приходила, грозилась…
- Я знаю, - Клементий прервал его,снимая пальто. Голос звучал хрипло и отчужденно даже в его собственных ушах.Ему пришлось сознательно приглушить свое восприятие, чтобы не видеть, каккаждое его слово физически ранит ауру брата, заставляя коричневые пятна страхарасти. - Всё в порядке, Мирон. Решу. Уроки?
Он старался говорить мягче, но внутривсё сжималось в холодный ком. Он видел не просто испуганного мальчика. Он виделэнергетический отпечаток их бедности, их общего страха, висящий в воздухекомнаты, как миазмы. Он видел, как нити этой ауры тянутся от Мирона к нему,связывая их в один узел страдания.
- Сделал, - Мирон кивнул, но не отводилвзгляда. Его глаза, такие же серые, но ясные, без того безумного блеска, чтотеперь, вероятно, был в глазах Клементия, изучали брата. - Клим… ты… ты какбудто не спал сто лет. И у тебя… кровь. Из носа.
Клементий машинально провел рукавом поверхней губе. Рукав окрасился ржавой полосой. Еще одна цена.
- Простыл. Кровь идет от давления. Нетвоя забота, - он резко отвернулся, делая вид, что поправляет вещи на полке.Ему нужно было уйти. Быть рядом с кем-то, особенно с тем, чьи эмоции он теперьвидел так ясно, было невыносимо. Это было хуже, чем крик. Это было, каксмотреть на открытую, кровоточащую рану души. - Ложись спать. Завтра вгимназию.
Он заперся в своей каморке,прислушиваясь к тому, как за дверью Мирон нерешительно передвигает тарелки,потом слышит его тихие шаги в их общую, тесную спальню. Тишина. Тяжелая, густаятишина, нарушаемая лишь скрипом половиц и отдаленным гулом города.