Александра Болтухина – Книга первая. Безумец (страница 2)

Клементий откинулся на стуле, и стулжалобно скрипнул. Комната поплыла, завертелась. Его тошнило. Предыдущий хозяинэтого тела не просто отчаивался. Он хладнокровно планировал. Страховая выплатав случае смерти. Он хотел превратить свою нищую жизнь в последний, кровавыйкапитал для семьи. Жертва. Благородная, страшная, отчаянная. Но что-то пошло нетак. Ритуал? Неудача? В записи была загадка: «тех, к кому я теперь обращаюсь».К кому?

Он лихорадочно, с дрожащими руками,перелистал дневник назад, шершавые страницы шелестели, как сухие листья. Нашел.Запись недельной давности.

- «22 октября. Всё страннее и страшнее.После встречи с тем человеком на свалке у Старой Пристани сон мой исчез. Вместонего - видения. Символы, пляшущие на стене. Глаз, который видит меня дажесквозь веки. Он, тот человек, говорил, что есть Истина за завесой нашего мира,что наша реальность - лишь верхний слой краски на древней, гниющей доске. И чтоотчаяние - не конец, а ключ. “На свалке истории находят обломки будущего”, -сказал он, и его глаза были пусты, как колодцы. Я должен вернуться туда. Мояпоследняя надежда - на реке, среди того, что все отвергли. Он оставил знак.Надо найти знак…»

Свалка. Старая Пристань. Ключ. Знак.

Клементий вскочил, опрокинув табурет. Унего не было плана, кроме этого хрупкого, безумного указания. Он должен былпонять, что произошло. Кто он теперь? Почему он здесь? Что за ритуал началнастоящий Клементий и почему вместо него здесь оказался он?

Он наскоро умылся ледяной водой из кувшина,вода обожгла кожу. Пригладил волосы мокрыми ладонями, надел поношенное, но ещедержавшее форму драповое пальто с бархатным воротником, стершимся до основы. Вкарман сунул дневник и медальон. Последний раз окинул взглядом свою клетку. Ивышел, тихо, как вор, прикрыв за собой дверь.

Сравнив свои воспоминания с памятьюКлементия, Костя с удивлением историка понял, что это несколько иная веткареальности, в которой хоть основные вехи и совпадали, но в этом миреАрхангельск не теряет при Петре I своего статуса главного торгового портастраны. И становится практически второй столицей Российской империи, а приЕкатерине II так и вовсе получает равный Санкт-Петербургу статус.

Дом Прасковьи Федотовны был типичным Архангельским доходным домом - «колодцем» - узкий, высокий, темный. Лестница круто уходила вниз в почти полныймрак, пахнущий кислой капустой, керосином, тухлой рыбой и вековой пылью. Стеныбыли липкими от сырости. На площадке второго этажа на него уставился образСпаса Нерукотворного в углу, лик на доске потемнел от времени и копоти, глазаказались слепыми и всевидящими одновременно.

На улице его обдало настоящим шкваломжизни. Архангельск, несмотря на холод, жил своей утренней, деловой, кипучейжизнью. Грохот десятков телег по булыжной мостовой, лязг конок, визг пилы налесопилке за рекой, гудок паровоза с товарной станции. Крики разносчиков,накладывающиеся друг на друга, создавали странную симфонию: «Сайка горячая!Паровые сайки!», «Свежая морская рыба! Треска, пикша!», «Веники банные, прочныевеники!». Воздух был густой, почти видимый коктейль из запахов: сладковатый дымберезовых поленьев из тысяч печных труб, едкий, въедливый смрад с кожевенногозавода за городом, соленая, йодистая свежесть с реки Двины, и вездесущий,фундаментальный аромат дегтя, смолы и соленой воблы.

Клементий, опустив голову и втянув шею вворотник, зашагал вдоль набережной. Он знал путь - знание всплывало из глубинчужой памяти, как утопленник. Старая Пристань. Когда-то, при Петре, здеськипела жизнь, строились корабли. Теперь это было заброшенное, гиблое место наокраине порта, куда свозили строительный хлам, сгнившие сети, битые баржи ипрочий городской сор. Место было безлюдным, особенно в такой промозглый, серыйбудний день.

Он свернул с набережной, прошел мимоскладов с запертыми воротами, мимо чадящей мастерской бондаря, и вышел напустырь. Ветер здесь был злее, гудел в ребрах ржавых конструкций и свистел впустых бутылках. Пахло гнилью, тиной и одиночеством.

Он бродил среди груд битого кирпича,полусгнивших бревен, гор шлака и ржавых железных обручей больше часа. Рукикоченели, нос леденел. Отчаяние начало подкрадываться снова, холодное ирациональное. Может, это всё бред? Галлюцинации умирающего от голода и горясознания? Может, настоящий Клементий просто сошел с ума и умер, а он, загадочнымобразом, вселился в его труп?

И тут он увидел. Почти полностью скрытыйпод обломком кирпичной кладки от сгоревшего склада и куском рваного,пропитанного мазутом брезента, торчал угол. Не просто мусора. Угол ларца.Небольшого, из темного, почерневшего от времени дуба, с простой, но прочнойжелезной оковкой по краям.

Сердце екнуло, замерло, потом забилось сновой, лихорадочной силой. Он огляделся. Ни души. Только вороны на покосившемсястолбе, наблюдающие за ним пустыми, блестящими глазками. Он наклонился,почувствовал, как мышцы спины натягиваются, как струны. Сгреб с груды мусора.Холодный пот выступил на спине от усилия. Наконец, отвалив кирпич и стащивтяжелый, вонючий брезент, он открыл его взгляду.

Ларец. Примерно в пол-аршина длиной.Простой, без украшений, но сделанный на совесть. Он был заперт на небольшой,почерневший замок. Клементий потянул за скобу - не поддавалось. Отчаяние началоснова подниматься в горле комом. И тут его взгляд упал на землю рядом, на сыруюглину. Там, почти незаметно, торчал кончик ключа. Простой железный ключ,вставленный в землю, как свеча. Он вытащил его. Он подошел.

Дрожащими, почти не слушающимися рукамиКлементий вставил ключ в замочную скважину. Поворот - и тихий, удовлетворенныйщелчок прозвучал громче любого гудка на реке.

Он открыл крышку. Внутри, на бархатнойподкладке, когда-то бордовой, ныне выцветшей до грязно-розового, поеденноймолью и сыростью, лежало три предмета, аккуратно разложенные.

1.Свиток. Из плотной, желтоватой, шершавой бумаги, похожей на пергамент,но тоньше. Туго свернут в трубку и перевязан черной, уже истлевшей шелковойнитью, скрепленной маленькой печатью из темного воска. На печати - тот жесимвол: полураскрытый глаз.

2.Флакон. Маленький, из темно-синего, почти черного стекла, с притертойхрустальной пробкой. Внутри плескалось немного жидкости. Она была цвета густойночи, но отливала на свету синими, лиловыми и кроваво-багровыми всполохами,словно пойманное и запертое в стекле полярное сияние.

3.Листок. Простой, сложенный вдвое листок писчей бумаги, желтый по краям.На нем - знакомый, нервный почерк.

Клементий, превозмогая дрожь в пальцах,развернул листок первым.

- «Тому, кто нашёл это, значит, либо тысделал окончательный выбор, либо Судьба, слепая и насмешливая швея, выбралатебя в качестве очередной заплатки на своем лоскутном одеяле. Неважно. Причинане отменяет следствия.

- В этом свитке - слова. Не молитва, незаклинание в обычном смысле. Это ключ. Слова, которые резонируют сопределенными точками в ткани мира и открывают Дверь. Их нужно произнестивслух, четко и без страха (страх привлечет Не Того), при свете полной луны,стоя на пересечении двух дорог. Городских или полевых дорог - не важно. Главное- пересечение.

- Флакон - иной путь. Путь внутренний,путь жертвы. Выпей его содержимое, и Истина откроется тебе напрямую, минуяритуалы и посредников. Ты увидишь то, что скрыто, без прикрас и аллегорий.

- Но запомни, искатель, или беглец:каждый путь имеет свою цену, и счет предъявляется немедленно. Первый путь можетстоить тебе рассудка перед лицом открывшейся Бездны. Второй - самой твоейжизни, ставшей жертвенным агнцем на алтаре Понимания.

- Истина не бывает бесплатной. Платавсегда соответствует полученному. Выбирай. Или беги, пока не поздно, и выбросьэто в ту же реку, что принесла.

- P.S. Прочтя, сожги это. Огонь очищаетне только бумагу.

- Тот, Кто Знает Путь.»

Ледяные пальцы, не метафорические, асамые настоящие, сжали его горло. Дыхание сперлось. Это было чистейшее, форменноебезумие. Сектантский бред, оккультный вздор, который и погубил прежнегоКлементия, заманив в этот капкан самоубийства. Надо было бросить всё это, пнутьларец ногой, разбить флакон о камни, повернуться и уйти. Вернуться к долгам, кголоду, к брату, к сестре - к нормальной, пусть и ужасной, человеческой жизни.

Но он не мог.

Потому что он был здесь, в этом теле, покакой-то причине. Потому что деревянный медальон в его кармане отозвалсяслабой, но отчетливой вибрацией, когда он смотрел на свиток. Потому что мирвокруг - шумный, вонючий, реальный - вдруг показался ему тонкой декорацией,бумажным экраном, за которым что-то шевелится. И потому что бежать было некуда.Совсем некуда.

Он, почти против своей воли, какмарионетка, взял в руки свиток. Шелковая нить развязалась при малейшемприкосновении, рассыпалась черной пылью. Восковая печать треснула. Он развернулпергамент.

И мир перевернулся.

Не метафорически. Физически.

Символы. Их были десятки, сотни. Онипокрывали желтоватую поверхность густой, чернильной вязью, сплетаясь вгипнотический, головокружительный узор. Это были не буквы. Не руны. Неиероглифы. Это были… концепции, высеченные в двухмерном пространстве. Спирали,вписанные в остроконечные треугольники, глаза внутри многоступенчатых солнц,переплетенные змеи, пожирающие собственные хвосты, и абстрактные геометрическиефигуры, от созерцания которых сознание сползало, натыкаясь на невозможные углы.И в центре композиции, доминируя над всем, - все тот же символ, но здесь он былвыписан с пугающей детализацией: Полураскрытый Всевидящий Глаз, ресницыкоторого были похожи на паутинки трещин в реальности, а в глубине зрачкаугадывалась бесконечная глубина.