Александра Болтухина – Книга первая. Безумец (страница 1)
Александра Болтухина
Книга первая. Безумец
Глава 1
Ледяной пот, не испарина, а именно чтопот от холода, выступил на его лбу и спине. Холод в Архангельске - не стихия, аживое, мыслящее существо. Он не морозит; он иссушает, вытягивает тепло изкостей, оставляя после себя хрустальную пустоту, наполненную звоном в ушах. Онпробирается сквозь щели в рассохшихся за сто лет рамах, стелется по полу небольшойкаморки в доме №12 по Поморской улице и неторопливо душит того, кто забылзакрыть рот во сне.
Костя Савушкин, 27 лет от роду, пообразованию был археологом, о чём недвусмысленно намекал дипломСанкт-Петербургского государственного университета о том, что он прошёл полныйкурс обучения по программе «Археология (с дополнительными квалификациями Учительистории и обществознания / Хранитель музейных ценностей / Специалист по учетумузейных предметов). По натуре же своей он был человек лёгкий, непоседливый, ксемейной жизни не приспособленный, тяги к оседлому образу жизни не имевший.
Посему после вуза, отработав в родномСеверодвинске, год учителем в школе пустился на хлеба вольные, в русле основнойсвоей специальности. Черным копателем не был, но на огромной территориисеверных земель он был известен как Костя-сталкер - который профессиональнозанимается исследованием оставленных территорий: жилых домов, церквей, заброшенных деревень, игородов-призраков. Ходил в рейды один, был в неплохой физической форме, свои выходыготовил основательно, да и добычей делиться ни с кем не приходилось. Регулярнымзаработком Костя похвастаться не мог, но периодически и ему перепадалиинтересные находки, которые получалось пристроить в руки коллекционеров, заочень неплохие деньги.
Как человек с профильным образованием,Костя никогда не обходил вниманием, работу с бумагами, часами мог просиживать вархивах, имел связи в музейной среде, куда периодически приносил старые, неслишком ценные находки. Потому, когда раскопал упоминание об одном старом дольмене,недалеко от Архангельска, быстро собрал свой рабочий рюкзак, и с утра пораньшедвинулся в путь.
Проснулся Костя от того, что не могвдохнуть. Воздух в легкие не шел. Горло было сжато тисками невидимой руки. Ондернулся, сел на койке, и мир вокруг поплыл, закружился в вальсе серых икоричневых пятен. Первая мысль была ясной, как удар колокола: «Это не мое тело.Это не мой мир». Последнее, что всплыло в памяти, то, как он, протиснувшись внайденный монолитный дольмен, в предвкушении протягивает руку, к лежащей накаменном возвышении книге.
Он уставился на свои руки, вытянутыеперед лицом в сером свете, пробивавшемся сквозь заиндевевшее оконце. Длинные,бледные пальцы, с желтизной у ногтей, с тонкой мозолью на среднем пальце правойруки - от пера. На мизинце левой - след от когда-то впившегося кольца, нынепроданного. Чужая память, вязкая и липкая, как смола, поползла по извилинам егосознания, навязывая себя.
Имя: Клементий Игнатьевич Морошкин.Возраст: двадцать два. Место: губернский город Архангельск, Архангельскаягуберния, Российская Империя. Чин: коллежский регистратор (низший, 14-й класс,«ваше благородие»). Должность: младший писец, он же «чернильная душа», внотариальной конторе «Столяров, Щеглов и Компания». Состояние: долги, какудавка. Долг лавочнику Колосову - 17 рублей 40 копеек. Долг за последнюючетверть гимназии брату Мирону - 25 рублей. Долг квартирной хозяйке ПрасковьеФедотовне - за два месяца, 12 рублей. В кармане: три пятака, два гроша и медныйкрестик на тонкой цепочке. Семейное положение: сирота. Ответственность: братМирон, 16 лет, гимназист 4-го класса; сестра Анфиса, 19 лет, работница наситценабивной мануфактуре купца Морозова. Состояние души: предсмертное.
Он медленно, словно каждое движениемогло разбить хрупкий сосуд нового бытия, повернул голову. Жильё съёмное,несколько соседних комнат, с выходами в общий коридор. Его каморка былакрошечной, шагов пять в длину и три в ширину. Всё её убранство: железная койкас тощим, продавленным валом тюфяком, набитым морской травой; продавленныйтабурет; крохотный столик с оловянным умывальником, треснувшим кувшином иогарком стеариновой свечи в жестяном подсвечнике; узкий, покосившийся шкафчикдля одежды. В углу чернела квадратная пасть печурки, но в ящике рядом не былони полена - лишь серая пыль да обломок кирпича. Воздух пах пылью, старымикнигами, затхлостью и подспудно - отчаянием.
Он - новый Клементий - поднялся. Ноги,чужие и слабые, подкосились. В висках забили два молота, отдаваясь глухой больюв затылке. Он прислонился к стене, шершавой от извести и холода, давая сознаниюуцепиться за реальность. В крошечном, замутненном зеркальце над умывальником нанего смотрел незнакомец. Бледное, исхудавшее лицо с резкими скулами и глубокимитенями под глазами. Темные волосы, отросшие и беспорядочно падающие на лоб.Серые глаза - цвет северного моря перед штормом - полные такого животногонедоумения и бездонного ужаса, что он едва узнал в них отражение своей прежней,стертой личности. Того, кто… кто коснулся книги в… в найденном дольмене? Туман.Вспышка боли. Медные символы, танцующие перед глазами…
Он опустил взгляд на стол, отрываясь отпризрака в зеркале. Среди аккуратных стопок бумаг (копии контрактов, черновикиписем) лежал плоский кожаный кошелек. Руки дрожали, когда он развязывал шнурок.Внутри, на потертом бархатном ложе, лежали жалкие монеты: три пятака, двагроша. Медный блеск последних надежд. Рядом - сложенный вчетверо листок. Счетиз бакалейной лавки «Колосов и Сыновья». Размашистый почерк купца: «Мука ржаная- 45 к., сахар-песок - 1 р. 20 к., свечи сальные - 30 к., вобла копченая - 25к. Итого: 2 р. 20 к. Общий долг - 17 рублей 40 копеек. Кредит более непродлевается. В случае неуплаты - обращение к судебному приставу. Колосов».
Удар в дверь, внезапный, грубый, словнобили не в дерево, а в его грудную клетку, заставил его вздрогнуть и едва не вскрикнуть.
- Морошкин! Клементий Игнатьевич! Альдух испустил в своей конуре? - прорезал утреннюю тишину хриплый, простуженныйголос хозяйки, Прасковьи Федотовны. Звук скрипел, как несмазанная дверь. - Вторыесутки ни слуху, ни духу! Не выходишь, не стучишься! Квартирные платитьизволите, или мне городового Петровича кликать? Он у меня родственник, он ваммигом дверь с петлей сорвет, не посмотрит, что чиновник!
Сердце забилось дико и часто, птицей,попавшей в силок. Вторые сутки. Значит, тот, прежний Клементий, лежал здесь,умирая или готовясь к чему-то, два дня.
- Жив, Прасковья Федотовна! - выдавилон, и голос прозвучал сипло, чужим, надтреснутым тенором. - Сильно… сильнозанедужил. Грипп, кажется. Сегодня же… на службу выйду. Всё заплачу!
За дверью послышалось тяжелое,недовольное сопение.
- То-то же, «заплачу»! Послезавтра -первое число. Без денег - на улицу, на свежий воздух! И братца вашегогимназиста - в судомойки к трактирщику Ермолаеву, честное слово! Больно уж ончистенький ходит, белоручка!
Тяжелые, мужские шаги (ПрасковьяФедотовна носила валенки на три размера больше) затихли, спускаясь по скрипучейлестнице.
Паника, холодная и цепкая, сменилапервоначальный шок. Он заперт. Заперт в теле незнакомца, в чужом времени, накраю социальной и финансовой пропасти. У него нет выбора. Ему нужно статьКлементием Морошкиным. Прямо сейчас. До того, как его вышвырнут на улицу, абрата отправят мыть посуду в вонючем трактире.
Он начал одеваться, движения былимедленными, неловкими, будто тело сопротивлялось, помнило другого хозяина.Белье грубое, холщовое, постиранное до серости. Носки с аккуратными штопками напятках - сестрина работа. Пиджак и брюки из дешевого драпа, лоснящиеся налоктях и коленях от долгой службы, но вычищенные щеткой до скрипа. Жилет с пятномот чернил, которое старательно выведено лимонной кислотой. В кармане жилета оннащупал не только монеты. Еще один предмет. Маленький, плоский, деревянный. Онвытащил его.
Это был медальон. Небольшой, овальный,из дерева настолько темного, что оно казалось черным, как полярная ночь,вобравшая в себя все тени. Поверхность была отполирована до бархатной гладкостивременем и прикосновениями. В центре был вырезан сложный, гипнотический узор:полураскрытый глаз, зрачок которого был точкой абсолютной пустоты, а вокруг -вьющиеся, словно языки холодного пламени или щупальца глубоководной твари,лучи. Прикосновение к нему вызвало не боль, а странное, глубокое ощущениерезонанса, будто в руке он держал не безделушку, а крошечный, спящий узелмироздания. От него исходил слабый, едва уловимый гул, слышимый не ушами, акостями. Он судорожно засунул его обратно в карман, прямо к сердцу. Потом.Разберемся потом.
Его взгляд, блуждающий и беспокойный, наконец,упал на стопку бумаг на столе. Сверху, отдельно, лежала небольшая книжка впростой черной кожаной обложке, потрепанная по углам, с закладкой из грубойсерой бумаги. Дневник.
Пальцы сами потянулись к нему. Он открылна последней записи. Датировано: «29 октября 1899 г.». Вчера? Нет, позавчера.Почерк, сначала ровный и аккуратный, к концу становился нервным, рваным, буквысъезжали, чернила кляксили.
- «Всё кончено. Сегодня Столяров вызвал меня вкабинет. Не в контору, а в свой домашний кабинет, пахнущий дорогим табаком илицемерием. Сказал, что контора терпит убытки из-за моей “рассеянности” в делео наследстве купца Ветрова. Это наглая ложь. Это месть. Месть за то, что яотказался подделать запись в реестре в пользу его шурина, купчишки третьейгильдии. “Этика, - сказал я. - Закон”. Столяров улыбнулся, как кот перед мышью.“Этика не накормит твоего брата, Морошкин. А закон… закон гибок для тех, ктоумеет его гнуть”. Уволить меня хочет, но не сразу - дал месяц “на исправление”.Это формальность. Пустая отсрочка. Месяц - и мы с Мироном на улице. Анфиса однанас не потянет, она и так надрывается. Долги отца, как удавка на шее, толькотуже. Лавочник Колосов грозит судом, пристав - описью имущества. Какогоимущества? Этой койки и драпового пальто? Денег нет. Нет совсем. Есть толькоодин путь… чтобы всё исправить. Чтобы они получили хоть что-то. Страховуювыплату за смерть чиновника. Пусть маленькую, но хоть что-то. Всё в рукахГоспода. И в руках тех, к кому я теперь обращаюсь. Последняя надежда - на реке,среди того, что все отвергли. Простите меня, Мирон, Анфиса. Простите. Я вас таклюблю…»