Александра Болтухина – Дом, где тебя ждут (страница 4)

Она уезжала из города, мысли понемногу успокаивались«раскладываясь по полочкам», взвешивались принятые решения и разбиралисьсомнения. Обстоятельный, внутренний диалог.

«Что ты делаешь, Анна? Ты бросаешь карьеру. Ты разрушаешьотношения. Ты зарываешься в какую-то глушь, в дом, который, скорее всего, гниётпо углам. Ты сошла с ума. А если мама права. Макс прав. Все они правы, а ты -избалованная дура, устраивающая побег от реальности».

Глаза затуманились. Она резко свернула на грунтовуюплощадку, раньше служившую, судя по вывеске, придорожным кафе, а ныне заросшуюбурьяном. Заглушила двигатель. Тишина обрушилась на неё - абсолютная, звенящая,нарушаемая только шелестом моросящего дождя по крыше и далёким карканьемвороны.

Она достала телефон. Включила его. Мир немедленноворвался в салон вибрацией десятков уведомлений. Рабочие чаты, письма, спам. Итри пропущенных вызова от Максима. Он не писал. Он звонил. Это было в его стиле- не тратить время на тексты, решать вопросы голосом.

Она не стала слушать голосовые. Набрала номер. Сердцебилось где-то в горле.

Он ответил почти сразу, голос собранный, деловой, но слёгкой примесью укора.

- Наконец-то. Я уже думал, ты сбежала. Где ты?

- Еду, - голос её звучал хрипло. Она сглотнула.

- Послушай, Анна, - его тон смягчился, перешёл вснисходительно-терапевтический. - Я всё обдумал. Ты в стрессе. Потеря близкогочеловека - это тяжело. Но бежать, ломать всё… Это не решение. Давай ты доедешьдо этой своей… деревни, выспишься, и завтра мы спокойно всё обсудим. Я можетдаже смогу приехать.

В его словах не было ни капли злого умысла. Былауверенность человека, который знает, как устроен мир, и пытается навести в нёмпорядок. И от этой уверенности её передёрнуло.

- Максим, я не «ломаю». Уже всё давно сломалось. Простоты не замечал.

На том конце пауза.

- Что это значит?

- Это значит, что я последние три года - как робот. Япросыпаюсь, делаю работу, которая меня не радует, встречаюсь с тобой, потомучто тебе так удобно, а мне не так страшно быть одной, а вечером одна ложусьспать и молюсь, чтобы утром не было так же. Бабушкина смерть… она не сломаламеня. Она просто заставила увидеть, что я, моя жизнь уже давно пустое место. Якак тень самой себя, в дорогой одежде.

- Это чушь, - отрезал он, и в голосе впервые прорвалосьраздражение. - У тебя прекрасная карьера. У нас всё стабильно. Мы - успешнаяпара. Чего тебе не хватает?

Слово «стабильно» прозвучало как приговор.

- Мне не хватает жизни, Максим! - вырвалось у неё, иголос дрогнул. - Мне не хватает ощущения, что я хоть кому-то нужна просто так,а не, потому что я «хороший дизайнер» или «удобная спутница». Мне не хватаетожидания нового утра, которое хочется встретить. Мне не хватает… дома.

- Дом - это квартира. Которую мы, потом, сможем выбратьвместе…

- Нет! - перебила она, и это «нет» прозвучало тихо, но стакой необратимой твёрдостью, что он замолчал. - Нет, Максим. Я уже не хочувыбирать квартиру с тобой, тем более когда-то потом. Я не хочу «обсуждатьспокойно». Я устала. От тебя. От работы. От этой всей… предопределённойстабильности ведущей в … никуда. Я больше не могу.

Тишина в трубке стала густой, тяжёлой.

- И что, ты теперь будешь в этой деревне картошкурастить? - спросил он, и в его голосе зазвучала ядовитая насмешка, последнееоружие задетого самолюбия.

- Не знаю, - честно ответила Анна. Её злость уходила,оставляя после себя только печальную усталость. - Может быть. А может, простобуду слушать, как стучит дождь по крыше, смотреть в окно, и дышать свежимлесным воздухом. Для начала и этого хватит.

- Ты разрушаешь наше будущее.

- У нас не было будущего, Максим. Ты сам это знаешь,извини… я, случайно услышала твой разговор с мамой… Было длинное, комфортноенастоящее, без будущего со мной. И мне такое настоящее, стало больше не нужно. Прощай.

Она положила трубку, снова выключила телефон и бросилаего в бардачок. Руки дрожали. Но на душе, впервые за долгие месяцы, стало пустои светло. Как после долгой, изматывающей болезни, когда прошёл кризис иосталась только слабость и понимание, что худшее позади. Она выплакала всеслезы ночью после похорон, свернувшись калачиком на кровати, в обнимку состарым свитером. Сейчас было сухо и горько, но чисто.

Она снова завела машину и тронулась в путь. Дорогасвернула с трассы, превратившись в двухполосную ленту, петляющую между полей.Леса становились чаще, гуще. Воздух за стеклом, даже через систему фильтрации,казался другим - влажным, свежим, пахнущим грибной сыростью и прелой листвой.Она открыла окно на щелочку. Холодный поток ударил в лицо, но он былживительным.

Пейзаж менялся, как кадры замедленного кино. Вот мелькнулмост через Шошу, потом дорога повелавдоль Волги - тягучей, свинцовой, в белой дымке испарений, с неподвижными,словно заснувшими, берегми. Вот промелькнула деревенька - пять домов, курятник,дымок из трубы, который поднимался столбом в неподвижном воздухе и медленнорастекался по серому небу. Она проезжала мимо старой, недавно восстановленнойцеркви из красного кирпича, у которой была новая маковка с золотистым крестом. Времяздесь не было линейным. Оно наслаивалось, как геологические пласты: современнаявывеска сельпо соседствовала с домом века XIX, покосившийся сарай контрастировал с аккуратной автобуснойостановкой из современных материалов.

И вот, после очередного поворота дороги, за которым лесрасступился, показался он - Посёлок Прибрежный. Не современный ухоженныйкоттеджный посёлок «европейского уровня», как могло бы показаться из названия,а именно старый, настоящий посёлок, выросший когда-то вокруг рыболовецкойартели и дома отдыха. Он стелился по пологому берегу большого, почти морскогоозера, утопая в деревьях. От центральной, ещё асфальтированной, но в заплатах,улицы разбегались в стороны грунтовые дорожки. А сразу за посёлком начиналсялес.

Анна снизила скорость до минимума, став незримой наблюдательницей.Жизнь здесь не кипела, но тлела - ровно, неугасимо. Дымок из труб говорил отом, что дома жилы. Из открытых ворот гаража доносилось равномерноепостукивание молотка. На лавочке у колонки сидели двое стариков в телогрейках,не разговаривая, просто глядя на дорогу. Они проводили её взглядами, невыражающими ни удивления, ни интереса - просто фиксация факта: проехала чужаямашина.

Дома были разными, и в этой разности читалась летопись.Были крепкие пятистенки, сложенные ещё из кондового леса, с резныминаличниками, покрашенными когда-то в яркую зелень или синь, теперьпотускневшими, но не утратившими достоинства. У них были аккуратные палисадники,где даже сейчас алели кусты шиповника и торчали султаны золотых шаров очитка.Были серые, обшитые тёсом «советские» домики послевоенной постройки скрохотными окошками. Были и пара-тройка новых, кирпичных, с панорамнымостеклением и высокими заборами - островки иного мира, встроенные, но неассимилированные.

И чем дальше к озеру, тем дома становились старее, арасстояния между ними - больше. И наконец, в самом конце улочки, которая ужебыла скорее накатанной в траве колеёй, под сенью двух исполинских клёнов, онаувидела его.

Сердце её ёкнуло и замерло.

Дом. Бабушкин дом. Не развалюха. Ни капли.

Он стоял, отступив от дороги, за невысокой, покосившейсяв нескольких местах, но всё ещё целой оградой, с воротами, и калиткой сбоку. Этобыла не избушка, а именно дом - двухэтажный, срубленный из толстенных,почерневших от времени, но не тронутых гнилью брёвен. Резной фронтон, наличникис резными символами, давно утратившие позолоту, но сохранившие чёткость линий.Крыша из тёмного шифера, крутая, чтобы скатывался снег. Одно стекло на второмэтаже было заменено на новое, пластиковое - единственная уступка времени,кричащая вкрапление. Дом казался не заброшенным, а спящим. Он не просил опомощи. Он ждал. Ждал своего часа и своего человека.

Анна заглушила двигатель и несколько минут просто сидела,глядя сквозь лобовое стекло, заляпанное дорожной грязью. Все сомнения, всяусталость куда-то отступили. Осталось только щемящее, до боли знакомое чувство.Она узнавала его. Узнавала высокое крыльцо с навесом, где бабушка ставилагоршки с геранью. Узнавала ту самую яблоню во дворе, теперь голую и мокрую.Узнавала форму окон, силуэт трубы…

Она вышла из машины. Морось почти прекратилась. Воздухбыл насыщен запахами: озёрной воды, мокрой древесины, дыма и ещё чего-тосладковато-прелого - возможно, палых яблок, оставшихся под деревом. Тишина былане городской, глухой, а насыщенной тихими звуками: где-то капало с крыши,шуршала в сухой траве мышь, далеко-далеко каркала ворона.

Калитка отворилась с протяжным, мелодичным скрипом,который она помнила с детства. Двор был запущен, но не захламлён. Травапожухла, но сквозь неё угадывались контуры дорожки к колодцу-журавлю и кмаленькой, покосившейся бане в глубине участка.

На крыльце, под навесом, прямо на верхней ступеньке,сидел старик. Рядом, подобрав лапы и свернувшись в идеальный рыжий калачик, дремалогромный полосатый кот. Старик был в тёмно-зелёном грубом кардигане, надетомповерх клетчатой рубашки, и в простых рабочих брюках. На коленях он держалрезную трость с набалдашником в виде головы какого-то зверя. Его лицо,обрамлённое седой, аккуратно подстриженной бородой, было суровым и неподвижным,как у старинного идола. Но глаза… Глаза были живыми, пронзительно-голубыми, исмотрели на неё с внимательным, оценивающим спокойствием.