Александра Болтухина – Дом, где тебя ждут (страница 5)

Она медленно подошла к крыльцу, чувствуя, как под этимвзглядом что-то внутри нее сжимается и выпрямляется одновременно.

- Анна Викторовна, - сказал он. Его голос был низким,немного хрипловатым, но очень четким, без старческой дребезжащей ноты. -Доехала. И слава богу.

- Николай Петрович, - выдохнула она. - Здравствуйте.

Он кивнул, одним резким движением поднялся, опираясь натрость. Кот тут же встал, потянулся, выгнув спину дугой, и внимательно, снескрываемым любопытством, уставился на Анну своими янтарными глазами.

- Ключи, - старик протянул ей связку с двумя массивными,почерневшими от времени ключами. - Большой - от двери. Меньший - от калитки,хоть она и не запиралась никогда при Агафье. Замки смазал, петли подтянул.

Анна взяла холодные ключи. Они были неожиданно тяжёлыми.

- Спасибо. Очень вам признательна.

- Пустяки, - отмахнулся он. - Дом не терпит запустения. Ветшает.И молодец что позвонила перед выездом. Я сейчас только подошёл ключи отдать, носегодня с утра уже был, печь протопил - чтоб холод в доме не стоял, да сыростькости не ломила. Свет есть, проводка старая, но исправная. Вода хочешь вколодце, хочешь в колонке во дворе, чистая, с глубины, хочешь из речки илиозера носи. В доме бак на печи на сто литров - греется, когда топишь. Для умытьсяи посуду ополоснуть хватит.

Он говорил коротко, отрывисто, но в каждой фразе былаконкретная, осязаемая забота. Не любезность, а именно забота хозяйственногососеда о вверенном ему объекте.

- Если что, - он кивнул тростью в сторону, - я через двадома. С зелёной крышей и флюгером в виде петуха. Запомнишь. А этот бездельник, -он ткнул тростью в сторону кота, который тут же начал тереться о его ноги, -Тихон звать. Если что срочное – зови, у него слух отменный, услышит, прибежит,а надо так и меня приведёт.

И, не дожидаясь ответа, Николай Петрович развернулся изашагал через калитку по тропинке, идущей вдоль ограды. Он шёл быстро иуверенно, трость лишь слегка касалась земли. Тихон бросил на Анну последнийоценивающий взгляд, мяукнул (звук был удивительно низким и хриплым) и побежалвслед за хозяином, его рыжий хвост мелькнул в серых сумерках и пропал.

Анна осталась одна. Стояла, сжимая в руке ключи,вдавившие в ладонь узорные бороздки. Потом медленно поднялась на крыльцо.Дерево ступеней, стёртое поколениями ног, было твёрдым и надёжным. Она вставилабольшой ключ в замочную скважину - массивную, чугунную. Повернула. Раздалсяглухой, сочный щелчок, полный достоинства и силы. Замок поддался не сразу, слёгким сопротивлением, как бы проверяя её право.

Дверь открылась беззвучно.

И её обняло.

Не просто тепло. А живое, печное, сухое тепло, котороепахло. Пахло так, что у Анны перехватило дыхание. Это был тот самый, памятный сдетства, букет: сушёная мята и мелисса, печёное дерево, воск, сладковатая пыльстарой бумаги и едва уловимая, но стойкая нота антоновских яблок. Ни сырости,ни затхлости, ни пыли. Только этот густой, тёплый, обволакивающий аромат дома.

Она переступила порог, скинула промокшие сапоги наполовик у двери. Сени были тёмными, но из приоткрытой двери в комнату лилсятёплый, золотистый свет - не электрический, а живой, дрожащий. Она вошла.

Большая комната, которую бабушка называла гостиной, былатакой, как в памяти, но призрачной, словно проявленной на старой фотографии.Массивный стол под белой, с вышитыми по краям васильками, скатертью. Две горкис посудой за стеклами, в которых тускло, отражался свет. Русская печь - большая,с боковой лежанкой, покрытой лоскутным одеялом. На её боку тепло, почтиласково, цвели синие изразцы.

И на столе, около красивой настольной лампы, стоялодинокий гранёный стакан в жестяном подстаканнике. Из стакана поднималасьтонкая, почти невидимая струйка пара.

Анна подошла, как заворожённая. Рядом со стаканом лежалклочок бумаги, оторванный от тетради в клетку. Надпись была сделана химическимкарандашом, угловатым, но твёрдым почерком:

«Попей чайку. Отдыхай. Осваивайся помаленьку».

Ни подписи, ни имени. Но и не нужно было.

Она взяла стакан. Он был тёплым, почти горячим. Как онмог сохранить тепло за долгие часы, если Николай Петрович, печь еще с утратопил? Она поднесла его к лицу, вдохнула глубоко, с закрытыми глазами. Ароматбыл крепким, травяным, с горьковатой ноткой иван-чая и сладковатым послевкусиемдушицы. Тот самый, бабушкин рецепт «для согрева души».

Она опустилась на лавку у стола, прижала тёплый стакан кщеке. И почувствовала, как по её спине, от копчика до самого затылка, проходитдолгая, размягчающая дрожь. Это не были слёзы. Это было растворение.Растворение того ледяного панциря, в который она заключила себя в Москве. Онтаял под теплом печи, под запахом дома, под простыми словами на клочке бумаги.

Она сидела так, не двигаясь, может, пять минут, может,полчаса. Слушала тишину. Но это была не пустая тишина. Она была наполненной. Тихимпотрескиванием дров в печи, хотя если печь топили ещё с утра, давно должны былибы прогореть. Едва слышным скрипом половиц, будто дом потягивался во сне.Где-то на чердаке послышался мягкий, передвигающийся звук - будто кто-тоосторожно переставил с места на место старый сундук.

И в этот момент она поняла окончательно и бесповоротно.Она не ошиблась. Она приехала в правильное и очень нужное ей место. Онаприехала домой.

Глубокий, спокойный вздох вырвался из её груди сам собой.Она отпила глоток чая. Он был именно таким, каким должен был быть.

«Осваивайся помаленьку, - повторила она про себя словазаписки. - Хорошо. Я попробую».

И где-то над её головой, под самой крышей, в ответ на еёмысли, кто-то тихо, довольно, муррр-р-р-ркнул.

Глава 3.

Вечер наступал мягко, без резких скачков. Свет за окнамине гас, а медленно сгущался в синеву, потом в фиолет, и наконец в чёрныйбархат, прошитый единственной жемчужной нитью - восходящей луной.

Анна вышла на улицу, с трудом отодвинула ржавый засов наворотах, распахнула их сминая разросшуюся траву, загнала машину во двор,заперла обратно ворота, проверила калитку. Потом осторожно в свете фар,опасаясь наткнуться на пенёк или ветку в высокой траве, объехала дом и оставиламашину на относительно ровной площадке.

Вернувшись в дом, Анна не включала верхний свет. Она осторожнонажала выключатель стоявшей на столе в гостиной красивой настольной лампы -круглой, с абажуром из матового витражного стекла и бронзовым завершением. Светот неё был тёплым, живым, трепетным. Он не освещал, а очерчивал островки уюта:стол, печь, уголок с креслом-качалкой.

Она разобрала рюкзак, повесила в прихожей на деревянную вешалкупальто. Перенесла из прихожей спальный мешок, расстегнула его как плед, застелилана лежанку - ту самую, широкую, тёплую от печки. Это было её первое решение:спать здесь, под толстым лоскутным одеялом, в самом сердце дома.

Наскоро приготовила ужин на печи: согрела банку тушёнки,заварила свежий чай из бабушкиных запасов, найденных в жестяной банке снадписью «Мята» от руки на наклейке из лейкопластыря. Ела за большим столом, иеё одинокий ужин в огромной, наполненной тенями комнате не казался одиноким.Комната была наполнена памятью. Она чувствовала это кожей. Стены, вобравшие всебя сто лет разговоров, смеха, тишины, молчали, но это было не гнетущее молчаниепустоты, а терпеливое - молчание ожидания.

После ужина она помыла посуду в тазу с горячей водой избака на печи. Вода пахла дымком и железом. Каждое действие - растопить печь(дрова, щепа и береста лежали аккуратно сложенными в корзине у печурки),набрать воды, даже выбросить мусор - было ритуалом, медленным и осмысленным.Здесь нельзя было сделать всё наспех. Дом требовал участия, уважения кпроцессу.

И вот, когда все дела были переделаны, наступила ночь.Настоящая, деревенская ночь, где темнота за окном абсолютна и непроницаема. Аннапотушила лампу, бегом на цыпочках, забралась на лежанку, прикрылась одеялом и.Только слабое малиновое мерцание сквозь щели печной дверцы освещало комнату,отбрасывая на потолок причудливые, пляшущие тени.

Сначала она заснуть не могла. Слишком много впечатлений,слишком резка была смена декораций. Тело помнило вибрацию города, постоянныйфоновый гул. А здесь была тишина. Не абсолютная: где-то скрипели половицы,остывая, потрескивали угольки в печи, за окном шуршал, цепляясь за обшивку,поднявшийся ветер. Но эта тишина была иной - глубокой, объёмной, живой.

И тогда она услышала.

Сначала это были просто звуки старого дома. Но потом еёслух, отточенный годами жизни в панельной коробке, где каждый шум был враждебен(соседи, лифт, улица), начал различать нюансы. На чердаке, прямо над еёголовой, раздался мягкий, чёткий звук. Не скрип. Скорее, шаг. Один. Потомвторой. Не спеша, с расстановкой. Как будто кто-то не слишком тяжёлый, переваливаясьс ноги на ногу, ходит по полу. Потом послышался шорох. Нет, не шуршание мыши.Это был ровный, метущий звук, похожий на то, как веником проводят по сухомуполу. Ш-ш-ш… пауза. Ш-ш-ш… Пауза.

Сердце Анны на секунду замерло, потом забилось чаще. Разум,воспитанный на логике и скепсисе, тут же выдал серию рациональных объяснений:ветер, осыпающаяся труха, естественные звуки древесины, кот или белка. Ночто-то более глубокое, инстинктивное, шептало другое. Этот звук был… осознанныхдействий. И это был звук бытовой, возни по дому, не было в нём угрозы.