Александра Болтухина – Дом, где тебя ждут (страница 6)

Она лежала, затаив дыхание, вслушиваясь. Шагипрекратились. Шорох тоже. Воцарилась тишина. И вдруг - ясно, почти осязаемо -её охватило чувство. Не страх. А странное, почти детское успокоение. Как будтоеё укрыли сверху дополнительным, невидимым одеялом. Как будто кто-то большой идобрый, занятый своими неспешными хозяйскими делами, дал понять: всё в порядке.Я здесь. Спи.

Её веки отяжелели. Дыхание выровнялось. Последнее, чтоона осознала перед тем, как провалиться в глубокий, без сновидений сон, - этолёгкий, тёплый запах свежеиспечённого хлеба, которого в доме не могло быть. Онвитал в воздухе секунду и растворился.

Она проснулась от непривычной тишины. Не было гула машин,будильника, соседского перфоратора. Был только ясный, чистый свет, лившийся вокно, и громкое, ликующее карканье вороны где-то на крыше. Анна потянулась,чувствуя ломоту в непривычных местах от дороги и лежанки, но и невероятную,забытую лёгкость в голове. Как после долгого, хорошего лечения. Воздух в домепод утро посвежел, и выбираться из под тёплого, толстого одеяла не хотелось, отслова совсем.

Печь почти остыла. Нужно было её растопить. Она снекоторой опаской собрала щепу, положила дрова по памяти, скопированной сбабушкиных движений много лет назад. Подожгла. И… всё получилось с первойпопытки. Огонь охватил щепу весело и быстро, не дымя, не гаснув, как будтодрова и печь ждали именно этого момента, этой конкретной растопки. Анна сиделана корточках перед открытой топкой, грея озябшие руки, и наблюдала, как пламялижет поленья. Это было гипнотически красиво и просто.

Потом она решила разобрать вещи, найти блокнот и ручку -хотела записать первые впечатления. И тут обнаружила, что её любимая авторучка,подарок коллег на день рождения, дорогая не ценой, а привычкой, пропала. Онаобыскала рюкзак, карманы пальто - нет. «Выпала в машине, - с досадой подумалаона. - Или на заправке». Машину она осмотрела позже, когда пошла за сумкой, -ручки там не было. Немного расстроившись (мелочь, а неприятно), она вернулась вдом готовить завтрак.

И увидела её. Ручка лежала на краю стола, на той самойвышитой скатерти, где вчера стоял стакан с чаем. Она лежала параллельно краюстола, колпачком к окну, аккуратно, словно её только что положили. Анназамерла. Она точно, сто процентов, не приносила её сюда. И не могла её незаметить, протирая стол вечером.

Она медленно подошла, взяла ручку. Она была тёплой. Не отсолнца, а как будто её только что держали в ладони. Анна сжала её в пальцах,привычное движение успокоило. «Странные дела, - подумала она, но без страха.Скорее, с любопытством. - Очень странные дела».

После завтрака она решила посвятить день дому. Настоящемузнакомству. Она начала с гостиной. Открыла створки горки. За стеклом стоялисервизы - простые, гжельские, с трещинками; несколько изящных фарфоровыхчашечек с позолотой, явно дореволюционных; рядок небольших гранёных фужеров наножках из синего стекла. В буфете пахло полынью - от веточек, лежащих на полкахпротив моли.

На стенах висели фотографии в рамках под стеклом. Аннаподходила к каждой, стирала пыль рукавом. Вот юная, строгая красавица в высокомворотничке - прабабушка Софья, она узнала её по портрету в мамином альбоме. Вотгруппа людей у этого же дома, но с резным крыльцом (его теперь не было):мужчины в картузах, женщины в платьях в пол, дети - всё серьёзно, в объектив неулыбаются. 20-е годы, наверное. Вот её бабушка, Агафья, лет двадцати, в платьев горох, смеётся, запрокинув голову, и стоит рядом молодой военный… Дедушка,которого Анна не застала. А вот и она сама, лет пяти, с чумазой физиономией,сидит на том самом крыльце и что-то жуёт. Бабушка обняла её за плечи. От этойфотографии стало тепло и щемяще больно одновременно.

В углу стоял сундук. Не киношный, окованный железом, абольшой, крепкий, крашенный коричневой краской, с облупившимися углами. Аннапопыталась открыть его - он был не заперт, но крышка оказалась тяжёлой. Внутрицарил порядок. Сверху лежали стопки ткани: домотканые половики, вышитые рушникис петухами и геометрическим орнаментом, скатерти. Пахло лавандой. Под тканями -книги. Старые, дореволюционные издания в твёрдых переплётах: Гоголь, Тургенев,журнал «Нива» за 1910 год. И тетради. Много тетрадей в коленкоровых переплётах,исписанных разными почерками. Сердце Анны ёкнуло - это же архив! Сокровище! Ноона сдержала порыв сразу всё вываливать. Всему своё время.

После нескольких часов исследования у неё закружиласьголова от впечатлений и пыли. Она села в кресло-качалку, которое стояло у окна,выходящего в сад. Решила на минуту отвлечься, залезть в телефон - проверить, нерухнул ли мир без неё. Она включила мобильный интернет. Слабый сигнал ловилсятолько у окошка ближе к подоконнику.

Почта, мессенджеры… Она пролистывала их без интереса.Рабочий чат гудел по инерции. Максим не писал больше. Было тихо, захотелосьчего-то простого и душевного. Она вспомнила, пару лет назад сеть буквальновзорвало стихотворение «За что любит девочку в садике мальчик…» - видео, песни,открытки с цитатами, и пр. Поиск выдал с десяток листов с результатами. Онаоткрыла первую же ссылку в поиске - стихи.ру, перешла по ссылке. Прочитала стих,потом мысленно повторила последнее четверостишие:

«За что любит дед всю седую старушку?

За то, что ворчит ему ночью в подушку.

За то, что как в детстве, ест кашу зевая,

И главное просто за то, что живая».

Анна грустно улыбнулась: да это явно не их с Максимомслучай, когда мало быть живой, надо ещё быть молодой и соответствовать высокомустатусу успешной женщины. Пролистала дальше, на следующее по спискустихотворение - «Приходи посмотреть на меня». Она ткнула в заголовок.

На экране появился текст, простой, без выкрутасов шрифта.

Приходи посмотреть на меня.

Приходи ясным днем или утром -

когда плещет по небу заря,

это солнце спокойно и мудро,

дарит свет, согревая теплом,

обнимая озябшие за ночь:

землю, речку и маленький дом

опустевший нечаянно напрочь.

Анна замедлила чтение. Слова, простые и точные, какгвозди, вбивались прямо в душу. «Опустевший нечаянно напрочь» - это же про этотдом! Про неё!

Отдохни, посиди на скамье,

глядя в синью умытое небо.

Посиди, доверяя себе,

веря свято во всякую небыль.

«Веря свято во всякую небыль»… Шаги на чердаке. Найденнаяручка. Тёплый чай после долгой дороги. Разве это не «небыль» для её прежнего,циничного «я»?

Походи по двору. У крыльца

надышись ароматом цветочным,

чтобы сладкая эта пыльца

жизни трещины склеила прочно.

Слёзы, неожиданные и жгучие, подступили к горлу,затуманили взгляд. Она читала дальше, всхлипывая, не пытаясь сдержаться.

А когда заалеет закат,

ветер робко потянет прохладой,

когда стихнет наш маленький сад

за нестройной плетёной оградой,

уходи, не тревожась ничем,

как уйдёт, ни о чем не печалясь,

этот день, что прожит насовсем,

по-английски, с тобой не прощаясь.

Приходи посмотреть - хоть тайком,

хоть во сне приходи и не часто,

в твой родительский маленький дом,

где лампадкою теплится счастье.

Последние строки она прошептала вслух, через рыдания.«Где лампадкою теплится счастье». Это было послание. Прямое, как стрела. Недому, а ей. Или дому через неё. Или ей через дом. Это был диалог, в который еёвключили против её воли, и от которого теперь не было сил и желанияотказываться.

Она долго сидела, уткнувшись лицом в спинку кресла, даваяволю слезам. Это были не слезы горя. Это были слёзы признания. Капитуляцииперед чем-то большим, чем она. Перед правдой стихов, правдой дома, правдойсвоей собственной, измученной души, которая наконец-то нашла тихую пристань,чтобы выплакать накопившуюся усталость.

Когда слёзы иссякли, стало легко. Невесомо. Она умыласьледяной водой из кувшина (слёзы смыло, а лёгкость осталась), надела куртку ивышла во двор. Ей нужно было воздуха. И нужно было «пройтись по двору», как встихах.

День понемногу клонился к вечеру хрустально-ясный, чуть морозный.Первый в этом ноябре иней с утра серебрил пожухлую траву, крышу бани, голыеветви яблони, а сейчас оттаял. Она обошла дом кругом, касаясь ладонью тёплых отосеннего солнца стен. Заглянула в баню - пахло берёзовым веником и пеплом.Подошла к колодцу-журавлю, качнула его - скрип стоял на весь посёлок, изглубины с гулким плеском поднялось ведро, полное прозрачной, искрящейся насолнце воды. Она зачерпнула горсть, выпила. Вода была ледяной, вкусной, слёгким железистым привкусом от ведра и чего-то ещё, минерального.

И тут она услышала за калиткой причмокивающий звук подошвпо мокрой земле. К калитке подходила женщина, лет семидесяти, в ярком цветастомплатке, ватнике и с авоськой в руке.

- Аннушка! Родная! А я смотрю - дым из трубы пошёл!Значит, приехала! - голос был громким, радостным, без тени сомнения илицеремоний.

Женщина, не дожидаясь приглашения, открыла калитку ибодро зашла во двор.

- Валентина Семёновна? - улыбнулась Анна.

- Она самая, голубушка! Ну дай-ка я на тебя погляжу не вгородском наряде! - Женщина отставила авоську, взяла Анну за плечи и отодвинулана расстояние вытянутой руки. Внимательные, как буравчики, глаза изучали её сног до головы. - В маму… нет, в бабушку! В Агафьюшку нашу! Та же стать. Толькоглаза мокрые и грустные очень. Ты чего наплакалась что ль, бедовая?

Анна, оглушённая напором, только кивнула.