Александра Болтухина – Дом, где тебя ждут (страница 3)

Анна прошла в спальню. Положила картонную коробку накровать. Подошла к шкафу, достала с полки свитер, и застыла, прижав его кгруди. В груди тоскливо щемило сердце. Потом подошла, села на край кровати.Сняла крышку с коробки.

Сверху лежали несколько тетрадок, записная книжка,какая-то мелочёвка с комода, а под ними бархатная сумочка. Небольшая,темно-синяя, с потертой позолоченной застежкой. Бабушкина сумочка. Та самая, вкоторой та носила пенсионное удостоверение, очки в футляре, платочек и всегда -пару мятных леденцов «Дюшес» для внучки.

Анна взяла сумочку. Бархат был теплым на ощупь, несмотряна холод комнаты. Она прижала ее к лицу и вдохнула. И тут ее накрыло.

Запах.

Это был не просто запах бабушкиных духов и пудры. Это былконцентрированный аромат всего самого светлого, что было в ее жизни. Теплойпечной выпечки. Сушеной мяты и душицы, которые бабушка собирала на лугу.Моченых антоновских яблок, хранившихся в бочонке. Свежеиспеченного ржаногохлеба. Воска от потухшей свечи. И еще что-то неуловимое, что можно назватьпросто - запах дома. Запах безопасности. Запах безусловной любви.

Волна воспоминаний хлынула на нее, сметая ледяную плотинуравнодушия. Вот она, маленькая, сидит на полу на теплом половичке и складываетдомик из кубиков, а бабушка, прищурившись, вяжет у печки и тихонько напевает. Вотони идут на речку, и бабушка крепко держит ее за руку, а в другой руке у нее тканеваясумка с полотенцами и бутылкой домашнего кваса. Вот они пьют чай с вареньем изкрыжовника, и бабушка говорит: «Смотри, видишь радуга в брызгах на окне. Этоангелы играют».

Анна сжала сумочку в руках, и по ее лицу снова потеклислезы. Теперь уже горячие, живые, очищающие. Она плакала, наконец, плакала некак автомат, а как человек. Как потерявший самое дорогое ребенок.

Когда слезы иссякли, оставив после себя странную, щемящуюлегкость, она открыла застежку сумочки. Внутри лежали знакомые предметы.Свернутый в аккуратный квадратик носовой платок с вышитым уголком. Пачкаледенцов, уже немного слипшихся. Фотография - Анна лет десяти, в школьной формес белым фартуком, стоит у яблони возле их дома. И - небольшой сверток,аккуратно завернутый в мягкую фланель.

Анна развернула ткань. И на темно-вишневый паркет, созвонким, чистым, почти музыкальным звуком, упал предмет.

Она замерла, потом медленно опустилась на колени.

На полу лежал ключ. Большой, массивный, явно старинный. Онне был похож на современные ключи. Его бородка сложной, ажурной формы, снесколькими зубцами разной длины. А головка… Головка настоящее произведениеискусства. Она была отлита в виде идеальной, сужающейся к центру спирали. Спиральне просто украшение; она казалась символом, загадкой, закодированным посланием.Металл был темным, почти черным, но не ржавым, а будто прошедшим сквозь время ипокрытым благородной патиной. В тусклом свете из окна спираль отливала мягким,матовым серебром.

Анна села на пол рядом, протянула руку, коснулась ключа.Он был прохладным. Она взяла его, сжала в ладони. Тяжесть металла ощущаласьудивительно приятной, реальной. Провела большим пальцем по виткам спирали. Онибыли гладкими, отполированными бесчисленными прикосновениями.

И тут в ее сознании, в той самой глубине, где еще недавноцарила пустота, вспыхнула крошечная искра. Искра не надежды - до надежды былоеще далеко. Искра живого, настоящего любопытства, отголосок какой-то тайны. Чтоэто за ключ? От чего? Что значит эта спираль? Почему бабушка хранила его такбережно, и всегда носила с собой?

Она сидела на полу, в холодной, темной, пустой квартире, сжимаяв одной руке старый бабушкин свитер, пахнущий домом, а в другой - удивительнойформы железный ключ от какой-то тайны. И медленно, по капле, пустота внутриначинала заполняться. Не чувствами еще, а вопросами. Вопросами, которые былигораздо живее и важнее всех рабочих проектов, правок клиентов и молчаливыхужинов с Максимом.

Анна подняла голову и посмотрела в темное окно, закоторым был ее город - шумный, суетливый, равнодушный.

«Развалюха», - снова вспомнила она слово матери.

И вдруг поняла с абсолютной, неопровержимой ясностью:завтра ей точно не хочется идти на работу. Она напишет заявление на отпуск засвой счет, поругается с начальником, и ей будет все равно. Потом она бросит встарый спортивный рюкзак этот старый свитер, пару джинсов, футболки и свойноутбук. Возьмет этот ключ, сядет в машину и поедет. Просто поедет на север, поЛенинградскому шоссе, а потом свернет на ту самую, знакомую с детства дорогу,ведущую вдоль речки к озеру и поселку с поэтичным названием «Прибрежный».

Потому что здесь, в этой идеальной, выхолощенной,одинокой клетке, ей больше нечего делать. Потому что единственное место наземле, куда она сейчас хочет, - это та самая «развалюха». Последнее место, где,как ей вдруг, иррационально показалось, ее еще могут ждать. Где, может быть,она найдет ответы на вопросы, которые даже не успела еще себе задать.

Ключ в ее руке постепенно согревался, впитывая тепло еекожи. Холодный металл становился частью ее жизни.

Анна встала, подошла к окну. Дождь все шел, превращаяогни ночной Москвы в расплывчатые цветные пятна. Миллионы жизней, миллионыодиноких огоньков. Ее огонек здесь гас. Но где-то там, в двух сотнях с лишним километрахк северу, в заброшенном доме с печкой и пахнущим яблоками чердаком, возможно,еще теплился другой огонёк, другая лампадка. Лампадка памяти. Лампадка, которуюнужно было найти, чтобы не замерзнуть окончательно.

Она повернулась, положила ключ на комод рядом с коробкой.Завтра. Завтра все начнется.

«Ладно - прошептала она в тишину квартиры, которая так ине стала домом. - Жди меня. Я еду».

Глава 2.

Серое утро зацепилось краем за грязные стекла панельныхмногоэтажек, когда Анна выезжала из двора. В её «Фольксвагене» на заднемсиденье лежал спальный мешок, коробка с минимальным набором посуды, запаспродуктов на первое время, сумка с вещами; на пассажирском – рюкзак.

Город в этот утренний час был враждебен и тесен. Каждаяминута в пробке на Ленинградке казалась насмешкой, проверкой на прочность.«Вернись, - шептали огни светофоров. - Вернись в свой понятный ад». Онастиснула зубы и включила дворники, смазывая мир в размытые полосы. Пейзаж заокном был знаком до тошноты: рекламные билборды с натянуто улыбающимися людьми,бесконечные стройки, забранные в зубастые конструкции фасады бизнес-центров.Это была территория, где она провела последние десять лет, вытачивая из себяуспешного, эффективного, безликого профессионала. И теперь она сбегала. Не вотпуск, а подольше.

Через полтора часа, когда бетонные джунгли начали редеть,а на смену им пришли промзоны с дымящими трубами, на приборке замигал жёлтыйзначок бензобака. Нервы были натянуты струной, и эта мелочь вызвала приступраздражения. Она свернула на незнакомую АЗС - не гламурную сетевую, а старую,частную, с облупившейся вывеской «Нефтепродукты». Заправлял её мужчина летпятидесяти в засаленной куртке, с лицом, продубленным насквозь ветром ибессонницей.

- Полный 95-го? - спросил он, не глядя.

- Да.

- Стекла протру?

- Давайте, - кивнула Анна, выходя из машины, чтобыразмять ноги.

Воздух здесь уже был другим - пахло не выхлопом, а топливом,влажной землёй и далёким, но чётким дымком костра. Она сделала несколькоглубоких вдохов, и странное дело - ком в горле, сжимавший его с самого утра,чуть ослаб.

Мужчина методично чистил стекла, его движения былимедленными, но точными.

- Далеко путь-то? - спросил он вдруг, и его голосоказался неожиданно мягким.

- В Прибрежный, - ответила Анна, сама удивившись своейоткровенности.

Он на секунду замер, кивнул.

- Места хорошие, тихие, бывал там на рыбалке на озере.Нынче таких мест мало осталось, куда суета не долезла.

Он сказал это с такой простой убеждённостью, будтоконстатировал факт: трава зелёная, вода мокрая. И в его словах не было ниосуждения, ни подобострастия. Было спокойное признание иного выбора.

- А там… жить можно? - сорвался у неё вопрос, детский ибеспомощный.

Мужчина посмотрел на неё прямо. Глаза у него былисветлые, усталые.

- Дом есть?

- Есть. Старый.

- Значит, и жить можно, - заключил он, как будто всё былоочевидно. - Дом - он главное. Всё остальное приложится.

Он закончил, принял деньги, дал сдачу мелкими купюрами.

- Счастливо. Не гоните по нашей дороге, там после дождейямы, водой скрытые. Только ходовую убьётё.

Он махнул рукой и пошёл к своей будке. Этот мимолётныйконтакт, этот короткий разговор с незнакомцем, который увидел в ней немосковскую даму на иномарке, а просто человека на перепутье, оказался первойниточкой, связующей её с новым миром. Миром, где ценят не скорость, аосторожность, не статус, а наличие места, где его ждут.

Она тронулась с места, уже соблюдая его совет, сбавивскорость. И как будто вместе со скоростью замедлилось время. Рекламные щитыисчезли совсем. Их сменили бескрайние поля, чёрные, вспаханные под зиму,уходящие черными полосами под самые тучи. Перелески стояли, как острова в этомбуром море, - оголённые, мокрые, торжественные в своей нагой осенней красоте.Дождь перестал быть размытым пятном за стеклом; теперь она видела каждую каплю,цепляющуюся за травинки у обочины, каждую лужу, в которой небо отражалосьсвинцовым бликом.