Александра Болтухина – Дом, где тебя ждут (страница 2)
- Мать сделала паузу, и ее лицо на экране смартфонаисказилось легкой, брезгливой гримасой. - Вообще, этот дом… Анечка, это женастоящая развалюха. Головная боль, честно говоря. Бабушка в последние годы бывалатам, в основном летом, особо ничего в нём не делала. Решай сама. Может,продать? Хотя кто купит этот старый дом в такой глуши… В общем, с этим домом какрешишь. Держись, доченька. Я потом еще позвоню, как только пристанем к берегу. Целую.
«Развалюха». Эти слова, брошенные через полмира, упали вту самую пустоту внутри Анны и отозвались тихим, горьким эхом. Они обесценивалине дом, а память. Память о детстве, о летних каникулах, запахе сена и речнойводы, о бабушкиных сказках на ночь под шум дождя по крыше.
- Анна Викторовна? - Ее окликнул один из работниковритуального агентства, молодой парень в слишком большом черном костюме.
- Мы закончили. Еще поминальный обед в кафе «Уют», там всёзаказано, но оплатить надо будет на месте.
- Спасибо, я поняла.
- Соболезнования еще раз.
Он быстро удалился, радуясь, что его работа закончена.
Анна осталась одна. Полупустая аллея, мокрые деревья сголыми, черными ветвями, тянущимися к свинцовому небу. Где-то вдали гудел город- вечный, неумолимый, равнодушный. Она постояла еще минуту, глядя на свежийхолмик, на который уже падали капли дождя, образуя мелкие лужицы в отпечаткахподошв. Потом повернулась и пошла к выходу, к своей машине, припаркованной запределами кладбища. Каблуки глухо стучали по мокрому асфальту.
«Поминальный обед в кафе «Уют» на Сухаревской в 14:00», -вспомнила она. Еще один пункт в программе. Еще один акт ритуала.
Обед прошел так же, как и похороны - правильно,безупречно и абсолютно бездушно. Длинный стол, застеленный синей скатертью,стандартный набор: борщ, селедка под шубой в салатнице, холодец с хреном,куриные котлеты с гречкой, компот из сухофруктов. Люди ели, чокались стопками сводкой («За упокой…»), говорили тихими голосами. Вспоминали бабушку.
- Она всегда таким чудесным вишневым вареньем угощала…
- Помню, как-то помогла мне сумку донести от электрички…
- Светлый был человек. Царство ей небесное.
Анна сидела во главе стола, кивала. Официант стоял чуть встороне, периодически подходя, подливая компот тем, у кого пустел стакан. Оналовила на себе взгляды и читала в них: «Ну, слава богу, не наши похороны. Изавтра все будет как обычно».
Игорь, пытаясь как-то разрядить обстановку, рассказалстарый, не очень смешной анекдот. За столом вежливо улыбнулись. Аннапочувствовала, как ее собственная улыбка застывает на лице, превращаясь вмаску.
Она смотрела на тарелку с остывающей котлетой и думала отом, что последние три года ее жизнь была похожа на этот поминальный обед. Всеправильно, все по протоколу. Работа - бесконечная верстка макетов, правкиклиентов, токсичный начальник, считавший себя гением и унижавший подчиненныхради удовольствия. Вечера - либо перегоревшие за монитором, либо пустыеразговоры с Максимом в дорогих, но безликих ресторанах. Отношения… Да были лиони? Было удобное соседство двух успешных, уставших людей, которые боялись остатьсяодни, но и создать что-то настоящее были наверное уже не способны. Она ждала отМаксима шага, какого-то признания, предложения. А он, казалось, считал, чтоидеальные отношения - это когда ничего не меняется. Брак? Дети, ну какие дети? Зачем?Им и так хорошо. У них есть секс по расписанию, совместные походы в кино ираздельные счета. Анна вспомнила случайно подслушанный разговор Максима сматерью: - мам ну какая семья, какие внуки, мне пока этого точно не надо, ну акогда соберусь, там видно будет …
Она чувствовала себя как в аквариуме. Все видно, всепрозрачно, но ты отделен от мира толстым стеклом, и никто не слышит, как тыкричишь. А кричать, впрочем, уже и сил не было. Наступило то, что психологи в одноммодном ультрасовременном блоге называли «эмоциональным выгоранием». Когда неосталось сил даже на эмоции. Наступает цинизм, равнодушие, работа на автомате.Жизнь на автомате. А потом что… смерть на автомате?
И вот этот автомат сегодня хоронил единственногочеловека, который любил ее не за что-то, а просто так.
Когда последние гости, попрощавшись и еще раз пообещав«поддержать в любое время», разошлись, Анна заплатила по чеку - кругленькуюсумму, которую бабушка, наверное, копила бы полгода - и вышла на улицу.
Было уже темно. Фонари зажигали на мостовых мокрые желтыекруги. Дождь не прекращался. Он теперь казался частью города, его естественнымсостоянием. Она шла к своей машине, и ее шаги отдавались в тишине переулкаглухим, одиноким эхом.
«Фольксваген Тигуан», серый, немаркий, купленный три годаназад как разумное и практичное приобретение, стоял под фонарем. Анна села наводительское место, закрыла глаза и опустила голову на руль.
Тишина. Только мерный, убаюкивающий стук капель по крыше.И где-то глубоко внутри - тиканье. Тиканье ее собственного измотанного сердца.Она сидела так минуту, другую, десять. Не думая ни о чем. Просто слушая дождь итишину в собственной голове.
Потом достала телефон. Десятки сообщений. Рабочий чатгудел: «Анна, клиент срочно требует правки по проекту «Солнечный ветер»!», «Гдефинальные макеты?», «Начальник в ярости». От Максима: «Как дела? Держись».Последнее - отправлено два часа назад. И все. Ни одного звонка. Ни одногочеловеческого «Как ты?».
Она набрала его номер. Руки дрожали, но голос, когда онответил после третьего гудка, был у нее ровным, почти бесстрастным.
- Привет. Ну как ты? Все позади? - спросил Максим. В егоголосе слышалась деловая участливость, как у врача, спрашивающего пациентапосле процедуры.
- Да, позади, - сказала Анна.
- Молодец. Я знал, что ты справишься. Ты же у нас крепкийорешек. Цветы дошли?
«Цветы». Да, огромная, безвкусная корзина роз и гербер отслужбы доставки. С визиткой агентства и запиской, напечатанной на принтере: «Сглубокими соболезнованиями. Максим».
- Дошли. Спасибо.
- Отлично. Слушай, у меня тут завал на работе простонеподъемный. Этот новый проект… В общем, может, встретимся в среду? Как обычно,в «Буше»?
В этот момент что-то внутри Анны сломалось. Не сгрохотом, а тихо, как ломается перемороженная ветка. Та ледяная, ясная пустота,в которой она пребывала весь день, вдруг сконцентрировалась в одну точку -острую, твердую, алмазную. Это было решение. Не эмоциональное, а глубокое,идущее из самого нутра, из того места, где прячется инстинкт самосохранения.
- Нет, Максим, - сказала она, и ее голос прозвучал наудивление спокойно и твердо. - Не как обычно. И не в среду.
На том конце провода воцарилась пауза. Не долгая, нокрасноречивая.
- Анна, ну что ты… Ты же в стрессе, все понятно. Не надосейчас никаких решений…
Она положила трубку, не дожидаясь возражений, оправданийили, чего уж там, предложения немедленно приехать. Выключила телефон и бросилаего в сумку.
Решение уже принято, - подумала она. В ее мыслях не былони злости, ни обиды. Была окончательная, бесповоротная усталость. - Я устала.От всего. От этой вечной гонки. От ожидания чего-то, что никогда не случится.От нас. Мне нужно… остановиться. Просто всё. – Но это она скажет Максиму ужезавтра.
Тишина в машине стала абсолютной.
И тогда она, наконец, заплакала. Не рыдая, не сотрясаясь.Слезы текли по ее щекам тихо, беззвучно, сами собой, смывая с лица маскусобранности. Это были слезы не по бабушке. Это были слезы по себе. По той Анне,которую она потеряла где-то на пути из маленькой прилежной девочки в успешнуюмосковскую дизайнершу. По своему выгоревшему, измотанному «я».
Она вытерла лицо, рукавом дорогого пальто, завела машинуи поехала домой. Дорога за лобовым стеклом плыла привычным кошмаром. Пробки,слепящие фары встречных машин, вездесущие камеры. Город, огромный,перенаселенный, враждебный. Миллионы огней в окнах, за каждым из которых кипеласвоя жизнь, своя драма, свое одиночество. Она была здесь песчинкой. Никому ненужной, незаметной песчинкой.
Выйдя из машины, открыла заднюю дверь, и забрала коробку,собранную в бабушкиной квартире, и которая так и пролежала на заднем сиденьевсе эти суматошные дни. Её квартира в панельной девятиэтажке на окраине,купленная несколько лет назад в ипотеку, встретила ледяным мраком и тишиной. Онане включила свет в прихожей, прошла в гостиную, сбросила влажное пальто надиван. В окна лился тусклый свет уличных фонарей, ложась на глянцевый полхолодными прямоугольниками. Все здесь было стерильно, идеально, как на фото винтерьерном журнале: серый диван, стеклянный столик, телевизор с огромнымэкраном, пара картин с абстракциями. Ничего лишнего. Ничего живого. Это было нежилище, а демонстрация статуса. Клетка. И ни одной безделушки, которая хранилабы память.
Впрочем. Память… у неё остался старый бабушкин свитер.Прошлой осенью Анна попала под сильнейший ливень, когда была недалеко отбабушки. Поднялась, и дрожащей от холода рукой нажала на кнопку звонка. БабушкаАгафья всплеснула руками открыв дверь, и быстро отправила её под горячий душ.Когда разомлевшая Анна вышла замотанная в толстый махровый халат, на столике взале её уже ждал круглый заварник душистого чая, с вазочкой полной малиновоговаренья. Домой она уходила с зонтом и в теплом вязанном свитере. И свитер…бабушкин свитер так и остался у неё. Потом заметила, что когда на душестановилось совсем уж невмоготу, если достать, положить рядышком на подушку иуткнуться в него носом, то все беды и невзгоды потихоньку отступали и онаспокойно засыпала.