Александра Берг – Развод с Драконом. Новая жизнь (страница 5)

Я отступила вглубь, в самый тёмный угол, и сползла по стене на пол, обхватив колени руками.

В голове пульсировали слова хозяйки: “Жалкая, мокрая тряпка”.

Боги, как точно. Именно это я сейчас и есть.

Думай. Ну же, думай! Немедленно!

Но мысли, точно осколки разбитого зеркала, не желали складываться в единую картину.

Нужно было бежать.

Сейчас.

Но как?

Дверь, подпёртая хлипким стулом, была не преградой, а лишь отсрочкой. Окно, заколоченное намертво, смотрело на меня насмешливым, слепым глазом. А план, такой стройный и логичный — продать платья, подкупить возницу — рассыпался в прах.

Сундуки были открыты и мой взгляд зацепился за тусклый блеск жемчужной россыпи на корсаже тёмно-синего бархатного платья. За сверкание изумрудов, вплетённых в золотую вышивку на рукаве другого. За тончайшее, как паутина, кружево.

Забрать платья — нет, невозможно. Я их просто не унесу. Оставить здесь, чтобы их продали? Пусть подавятся!

Камни… жемчуг… кружева… Их ведь можно спороть. Срезать. Вырвать с мясом.

Эти платья — моя последняя связь с прошлой жизнью. Но чтобы выжить, я должна эту связь разорвать.

Но чем? Ножниц не было. Ножа тоже.

Отчаянный взгляд скользнул по убогой комнате: голые стены, стол, стул, кровать… Внимание зацепилось за криво забитый гвоздь у окна.

Рывок, и ноготь тут же впился в дерево под шляпкой. Палец пронзила острая боль. Ноготь треснул до самого основания, но гвоздь... он едва заметно шевельнулся.

Не чувствуя боли и обезумев от надежды, я вгрызалась в неподатливую древесину. Гвоздь, издав жалобный скрип, поддался. Длинный, ржавый, кривой, с острым, хищным концом. То, что нужно!

Сжав в руке холодный металл, вернулась к сундукам. Прямо на пол вывалила первое платье — из зелёного шёлка, расшитое серебряной нитью и речным жемчугом. На мгновение я замерла, проведя ладонью по гладкой поверхности. А потом вонзила остриё гвоздя в ткань.

Шёлк не резался, он рвался, нити вышивки лопались.

Я выковыривала, выдирала, выгрызала каждый камень, каждую жемчужину, оставляя на месте изысканного узора зияющие, уродливые дыры.

Руки болели. Пальцы онемели от судорожной, отчаянной работы. Разорванные лоскуты дорогого шёлка копились вокруг меня, как окровавленные бинты после побоища.

Второе платье — бледно-розовое, усыпанное крошечными рубинами по подолу. Третье — кремовое, с золотым галуном и аметистами цвета весенних сумерек. Аметисты сидели крепче, и я, сжав зубы, работала гвоздём как рычагом, пока металл не прорывал ткань насквозь.

К пятому платью руки уже почти не слушались. Силы таяли. Перед глазами плыли тёмные пятна, дыхание сбилось. Всё тело покрылось липким, холодным потом. Пальцы тряслись так, что гвоздь то и дело срывался, оставляя на коже кровавые царапины. Но я сжимала зубы до скрежета и продолжала работать.

Взгляд зацепился за следующий сундук — самый дальний, стоявший у стены.

Я подползла к нему на коленях, откинула тяжёлую крышку. Внутри — ещё платья, свёрнутые аккуратными свитками. Я начала выдёргивать их, отшвыривать в сторону. Алое. Золотое. Серебристо-белое, подвенечное...

Подвенечное.

Я замерла. Белоснежное платье, расшитое крошечными бриллиантами. В нём я выходила замуж за Дариана. В тот день я думала, что счастье будет вечным.

Глупая. Такая глупая...

Я сжала ткань, а после швырнула платье прочь. Оно упало на пол белым облаком.

Под последним слоем тканей в сундуке, мои пальцы нащупали что-то твёрдое. Холодное. Я вытащила небольшой мешочек из грубого полотна, затянутый кожаным шнурком.

Пальцы задрожали, развязывая узел.

Внутри — украшения.

Моё сердце ухнуло вниз.

Невозможно.

Дариан же... он же приказал отнести всё в сокровищницу. Абсолютно всё. Я помнила, как его люди методично обшаривали мои покои, забирая каждую брошь, каждое кольцо, каждую серёжку.

А этот мешочек...

Я высыпала содержимое на ладонь. Тонкий золотой браслет с тремя крошечными изумрудами. Пара серёжек с жемчугом. Простенькое кольцо с аквамарином — подарок отца на совершеннолетие.

Неужели... неужели какая-то сердобольная служанка сжалилась? Тайком спрятала то немногое, до чего смогла дотянуться. Рискуя собственной шкурой, сунула в самую глубину сундука, надеясь, что я найду?

Вот оно. Единственное, что мне досталось за два года замужества.

Поблагодарив в мыслях ту, что ослушалась приказа, я бережно затянула шнурок на мешочке и спрятала его за пазуху.

И тут раздался стук в дверь.

Три резких удара, заставивших меня подскочить.

— Деточка? — прозвучал сладкий, словно патока, голос хозяйки. — Открой, милая. Я ужин принесла.

Кровь отхлынула от лица. Я метнула взгляд по комнате и похолодела.

Пол был усыпан лоскутами изорванных тканей. Сундуки перевёрнуты, их содержимое разбросано в диком беспорядке. А посреди этого погрома стояла я — руки в крови, в глазах безумие, а в кулаке до боли сжат ржавый гвоздь.

— Деточка! — голос стал настойчивее. Стук повторился, громче и резче. — Ты меня слышишь?

Я ринулась собирать улики своего отчаяния. Хватала разорванные платья, судорожно сминала их, пытаясь засунуть обратно в сундуки. Сгребала горсти камней и жемчуга, впихивая в карманы платья. Пальцы не слушались, камешки выскальзывали, скатывались по полу со звонким стуком.

Кружево! Я схватила длинную полосу кружева, оторванную от одного из платьев, и тоже запихала в карман. Ткань топорщилась, вылезала наружу, но мне было всё равно.

— Открывай, я же знаю, что ты там! — голос хозяйки стал резким, утратив всякую видимость ласковости.

Стук в дверь усилился, перешёл в настоящую барабанную дробь. Стул, которым я подперла дверь, жалобно заскрипел и задрожал. Ножки заскользили по полу.

— Сейчас... — я судорожно вдохнула и выдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Сейчас открою.

Быстро огляделась. Самые явные улики убраны. Сундуки закрыты, хотя и наспех. На полу ещё валялись какие-то лоскуты, но в полумраке комнаты их можно было не заметить.

Я подошла к двери. Рука легла на стул. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

Ещё один глубокий вдох-выдох.

Я отодвинула стул и приоткрыла дверь — совсем чуть-чуть, лишь узкую щёлку, достаточную, чтобы выглянуть наружу.

На пороге, с подносом в руках, стояла хозяйка. Лицо её расплылось в медовой улыбке, но глаза, холодные и цепкие, сверлили меня, точно оценщик, прикидывающий стоимость вещи.

— Вот и славно, деточка, — проворковала она. — Уж думала, ты заснула. Принесла тебе горяченького супчика и свежего хлебушка.

— С-спасибо, — губы одеревенели, изогнувшись в уродливой пародии на улыбку. — Я... я не очень голодна.

— Как же так? — женщина вскинула брови, и улыбка стала ещё шире, ещё неестественней. — Целый день ничего не ела, небось. Давай-ка открывай пошире, я зайду, поставлю поднос...

— Нет! — я инстинктивно попыталась прикрыть дверь, но хозяйка уже просунула ногу в щель. — То есть... не нужно. Спасибо вам за заботу, но я... я правда не хочу есть.

Я старалась выглядеть спокойной, даже сонной, как человек, которого оторвали от отдыха. Но руки, спрятанные за дверью, тряслись мелкой дрожью, а в горле пересохло так, что каждое слово давалось с трудом.

Взгляд хозяйки скользнул мимо меня, пытаясь проникнуть в полумрак комнаты.

И тут её глаза расширились.

Проклятье.

Она что-то увидела. Должно быть, блеск камней на полу. Или клочок порванной ткани, выглядывающий из-под кровати.