Александра Берг – Развод с Драконом. Новая жизнь (страница 7)

Голоса.

Глухие, искажённые, словно доносились сквозь стены, обитые старым войлоком.

— Пекло, да ты посмотри на неё, — низкий мужской голос, тот самый, что спорил с хозяйкой о моей судьбе. Лисс. — Морда вся в крови.

— Сама виновата, — огрызнулась Сесси. — Бежать решила.

Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Руки... руки были стянуты. Ноги тоже.

— Убытки, Сесси, — протянул мужчина. — Сплошные убытки. Смотреть на неё противно.

— Ничего. У меня есть знакомый лекарь. Старый, но толковый. За пару серебряных подлатает курочку. Подлечит — и будет наша девочка как новенькая. Главное, чтобы нос прямо сросся, а то клиенты привередливые. Им красота нужна.

Значит, я всё-таки потеряла сознание? Память подсовывала обрывки: падение, хруст, липкие пальцы хозяйки в моих волосах…

Мысли путались, наплывали друг на друга. Боль была тупой, пульсирующей, разливалась от переносицы до висков. Губа распухла, превратившись в онемевший, чужеродный нарост на лице.

Нужно... нужно открыть глаза.

Я с трудом заставила веки дрогнуть, приподняв слипшиеся от засохшей сукровицы ресницы.

Мир перед глазами плыл, расползался. Я моргнула раз, другой, выжимая из глаз слезы, чтобы смыть пелену.

Постепенно контуры предметов обрели чёткость.

Я была всё в той же гостинице. В общей зале. Сидела на жёстком деревянном стуле, и верёвки стягивали мои запястья за спинкой. Ноги были привязаны к ножкам стула — каждая отдельно, чтобы я не могла пошевелиться.

За грязными, засиженными мухами окнами сгустились сумерки. Последние, багровые отблески заката растворялись в наползающей темноте.

Сколько я была без сознания? Час? Два?

В дальнем углу зала, у самой стойки, стояли две фигуры. Одна — девушка Ада, опустившая голову и вцепившаяся в край фартука. Рядом — рыжий мальчишка Мирт.

А ближе, прямо передо мной, расположились Сесси и Лисс.

Хозяйка примостилась на краю стола, баюкая перевязанную грязной ветошью руку. Лисс, кряжистый мужчина лет сорока, с коротко стриженным ёжиком волос и тяжёлой челюстью бульдога, возвышался рядом, скрестив мощные руки на груди.

— Платья, — выплюнула Сесси, и я невольно вздрогнула. — Эта тварь всё исполосовала. А ведь какие деньги могли выручить...

Она замолчала, а потом перевела взгляд на Лисса.

— Но, может, что-то осталось. Какие-то лоскуты приличные. Их можно отдать твоим девочкам. Пусть перешьют себе что-нибудь.

Лисс едва заметно кивнул. Его глаза, холодные, серо-зелёные, как мутная вода в болоте, скользнули по мне. Оценивающе, словно я была не человеком.

Потом он медленно, не торопясь, подошёл ближе. Наклонился. Протянул руку и пальцем грубо поддел мой подбородок, заставляя поднять голову.

Я сжала зубы, чувствуя, как по разбитой губе снова потекла кровь.

Мужчина медленно покачал головой.

— Всё могло быть иначе, — произнёс он. — Посмотри, что ты с собой сделала?

Что я с собой сделала?

Внутри, где-то под рёбрами, вспыхнула ярость — белая, слепящая, выжигающая страх.

Что Я сделала?!

Я — ничего! Это вы! Вы решили превратить меня в вещь, продать, как скотину на бойню!

Рот наполнился солоноватым, металлическим вкусом. Кровь скопилась под языком. И я, не взвешивая, не думая о расплате, просто поддалась импульсу.

Плюнула. Лиссу. Прямо в лицо.

Красная, вязкая слюна попала мужчине на щёку, потекла вниз, к подбородку.

Лисс замер. Секунду он стоял неподвижно, глядя на меня с выражением, в котором читалось не столько бешенство, сколько искреннее, почти детское изумление.

— Ублюдок, — выдавила я сквозь распухшие губы. — Ублюдок...

И тут же мысль: “Плюнуть в лицо? Раньше даже подумать об этом было страшно. Меня не так воспитывали”.

“Леди сдержанна. Леди учтива. Леди никогда не повышает голос и не позволяет себе вульгарностей” — наставляли меня нянюшки.

“Ты — дочь графа” — вторил им отец, и я почувствовала фантомное прикосновение его губ к макушке. — “Ты должна быть образцом благородства и изящества”.

И я старалась. Боги, как же старалась!

Однако я выросла тепличным цветком — слабым, беспомощным, непригодным для реальности. Шёлк, бархат, вышитые туфельки, не знавшие грязи. Я жила в золочёном коконе, где самой страшной трагедией считалось пятно на бальном платье…

Лисс медленно, брезгливо, вытер щёку тыльной стороной ладони. Посмотрел на красный след на коже.

— Характер, — процедил мужчина сквозь зубы. — Значит, всё же есть характер. Ну ничего. Мы его из тебя выбьем. По косточке.

Он отступил и повернулся к Сесси:

— Нужно как-то перенести её к нам. Пока псы Легарда не объявились.

Хозяйка кивнула и, кряхтя, опустилась на колени перед стулом.

Я почувствовала, как ослабевает хватка пут. Сначала правая нога — жёсткая пенька соскользнула с лодыжки, и в затёкшую конечность иголками вонзилась кровь.

Решение пришло мгновенно. Инстинкт зверя, загнанного в угол, проснулся раньше разума.

Я напрягла мышцы бедра, сгруппировалась и, вложив в это движение всю накопившуюся ненависть, выбросила ногу вперёд.

Пятка с глухим, влажным хрустом врезалась в лицо Сесси.

Удар был такой силы, что я вместе со стулом рухнула на бок, больно ударившись плечом. Но женщине пришлось хуже. Гораздо хуже. Я отчётливо слышала звук… звук ломающейся кости.

На секунду повисла звенящая тишина. А затем мир взорвался хохотом.

— Пекло! — гоготал Лисс, схватившись за живот. — Сесси! Эта дохлая аристократка тебя... тебя уложила как мешок с репой! Ох, Боги, давно я так не смеялся!

Мужчина заливался лающим смехом, запрокинув голову, упиваясь ситуацией, когда вдруг...

Стук.

Чёткий, ритмичный. Цокот копыт по брусчатке. Звук приближался, нарастал, заполняя собой пространство.

Лисс поперхнулся смехом. Веселье испарилось, сменившись звериной настороженностью.

— Что за…

Цокот усилился. Не один всадник. Несколько. Они остановились прямо перед гостиницей.

Лисс чертыхнулся и рванул к окну. Выглянул наружу. А в следующую секунду дверь распахнулась.

Дверь даже не открыли — её вынесли.

Мощный удар, треск разрываемого дерева, и тяжёлая створка, сорванная с петель, отлетела в сторону, врезавшись в стену с грохотом пушечного выстрела.

На пороге возник силуэт.

Я всё ещё лежала на полу, привязанная к упавшему стулу, и не могла разглядеть лица — мешал контражур уличных фонарей. Но первое, что бросилось в глаза — рост. Макушка мужчины едва не задевала притолоку, а разворот плеч перекрывал весь дверной проём, не оставляя тьме ни шанса просочиться внутрь.

Фигура шагнула в зал. Свет упал на лицо.