Александра Беляева – Паутина смерти (страница 9)

— Ну вот. Снова ушёл, не помыв посуду. Типичный мужчина, даже если он внепространственная сущность, —мысленно констатировала я, всё ещё не в силах пошевелиться.

Я сидела, оцепенев, вдавливая пальцы в кожаную обивку дивана так, что ногти белели. Первоначальный страх сменился оглушительной, всепоглощающей пустотой. Он был здесь. Он принёс меня домой. Он помог. И он даже не удостоил меня словом. Был ли я для него настолько ничтожной? Или настолько опасной, что даже мимолётный контакт мог всё разрушить?

Я посмотрела на пол, где лежала влажная салфетка. Единственное вещественное доказательство того, что всё это не сон. Что Леон — реален.

И тогда из самой глубины моего существа, со дна души, начал медленно подниматься спасительный, очищающий гнев. Жгучий, яростный, он согревал ледяную пустоту, сжимал кулаки и стискивал зубы. Они снова решают за меня! Самаэль стёр мою память. Этот Леон — наблюдает, лечит и молча уходит, оставляя меня в неведении, в этом душащем одиночестве. Как ребёнка, которого нужно успокоить и уложить спать, не утруждая объяснениями.

Я с трудом, как глубоко пьяная, поднялась на ноги, пошатнулась и побрела на кухню. Механически заварила себе кофе с мятой, вдохнула его горький, бодрящий аромат, пытаясь заглушить им призрачный пепел. Взглянула на место, где лежала салфетка. Её и вправду не было — ни следа. Чашка с обжигающим напитком тут же полетела в стену, разбившись с громким, удовлетворяюще-звонким треском.

Прилив сил сменился опустошающей слабостью. Сознание поплыло, комната закружилась. — До каких пор? Как же всё это заебало! — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал хрипло, сорвано. — Что происходит? Скажите же кто-нибудь!

И в ответ запах пепла снова впился в ноздри, густой, удушающий, сладковато-трупный. Сводящий с ума. Или я уже там?

Я сгорбилась, закрыв лицо руками, сжавшись в комок на холодном кафельном полу. Пора принять таблетки. Вернуться в купленную такой страшной ценой жизнь-иллюзию, в эту жалкую, стерильную пародию на нормальность, где нет места запаху пепла и серебристым призракам.

— Хах, — горькая, скулящая усмешка вырвалась наружу сама собой. — Интересно, если я психиатру расскажу про всё это, пропишет ли он мне что-нибудь покрепче? Или сразу отправит в палату с мягкими стенами?

В расписании на завтра была встреча с мамой. Надо было поскорее оправиться от сегодняшних «глюков», смыть с себя этот липкий ужас и притвориться человеком.

На следующее утро я сидела в уютном, шумном кафе с ароматом свежей выпечки и зернового кофе, заставляя себя делать маленькие глотки и делать вид, что ничего не произошло. Что я не помню, как меня принёс домой незнакомец, и что я до сих пор чувствую на губах противный, сладковатый привкус пепла.

За столиком напротив, у самого окна, залитый утренним солнцем, сидел мужчина. Он был высоким и стройным, с идеальной, прямой как стрела осанкой. Его волосы цвета зимнего неба — неестественно светлые, почти белые с платиновым отливом — были коротко и строго стрижены. Его черты лица были резкими и благородными, как у моего ночного гостя, но более жёсткими, высеченными из гранита, без той потусторонней утончённости. Он был одет в тёмный, идеально сидящий по его атлетической фигуре дорогой костюм. Его взгляд, холодный и аналитический, безжизненный, как у акулы, медленно скользил по залу, будто сканируя и оценивая обстановку. Когда его глаза, цвета холодной стали, на секунду остановились на мне, по спине пробежали ледяные мурашки — в них не было ни печали, ни любопытства, лишь бездонная, вычисляющая пустота.

Что ж, либо это очередная галлюцинация моего расшатанного сознания, либо в этом городе и правда водятся странные и пугающие призраки,— подумала я, отводя взгляд. В любом случае, ко мне это не относится.Я сделала вид, что увлечена своим телефоном, стараясь не смотреть в его сторону.

— Дорогая! — звонкий, чуть тревожный голос мамы вырвал меня из оцепенения.

— Здравствуй, мам. Как добралась? — я отложила чашку и встала, чтобы обнять её худые, напряжённые плечи. После аварии она стала менее требовательной, но оттого лишь сильнее опекала, закутав меня в невидимую, но удушающую паутину своей заботы, пытаясь застраховать от любых невзгод.

Я понимала её страх, но её гиперопека душила меня вернее любого пепла.

— В моём возрасте уже всякая поездка даётся нелегко, но я справилась, — отозвалась она, садясь напротив и тут же устроив мне дотошный визуальный осмотр, — Ты бледная. Опять плохо спишь?

— Да ничего, всё нормально, — я машинально отмахнулась, натягивая на лицо самую беззаботную улыбку, какую только смогла изобразить, стараясь не выдать матери свой всепоглощающий страх. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Видения становились всё ярче и навязчивее, и я уже почти перестала понимать, где заканчивается реальность и начинается моё личное, купленное дорогой ценой, безумие.

— Это хорошо, что нормально! — не поверила она ни на секунду. — Ты уже сходила к новому врачу, которого я тебе нашла? Он очень рекомендован.

— Нет, как раз сегодня собиралась, — выдавила я, глядя куда-то мимо её встревоженного лица.

— Обязательно сходи! Я как раз договорилась, тебя ждут в пять. Как дела у тебя на работе? — спросила она, делая глоток латте.

Мама ещё что-то продолжала говорить, но я её не слушала, продираясь сквозь её слова, как сквозь густой туман.

— Ма, я хочу уволиться, — неожиданно для себя выпалила я, сама удивлённая этой внезапной, но столь желанной мысли.

— Зачем это тебе? Место хорошее, стабильное… — насторожилась она, отставляя чашку.

— Ну, знаешь, мне предложили недавно работу… — я замялась, пытаясь быстро и убедительно соврать, ощущая, как горят щёки, — в одной газете, редактором. Что думаешь?

Я уже была готова к привычному осуждению, готовила кожу к удару, но мама, помолчав несколько секунд, на удивление ответила мне:

— Это же замечательно! Я… я рада за тебя, дорогая. Знаешь… — она отвела взгляд, рассматривая узор на салфетке, — когда ты была… там… я о многом задумалась. И поняла, что мы слишком на тебя давили. Живи своей жизнью, милая.

Её слова обожгли меня сильнее любого упрёка. У меня на сердце стало тяжело и гадко от собственной лжи.

— Спасибо, мам, — я прошептала, с трудом выдавив из себя натянутую, виноватую улыбку.

Мы с мамой разговаривали ещё минут тридцать, я почти не слышала её, кивая и поддакивая автоматически, после чего я с облегчением отправилась на приём к новому врачу, оставив её допивать остывший кофе.

Глава 9. В кабинете у врача

Кабинет нового врача, доктора Люциана Веста, был похож на стерильную, высокотехнологичную ловушку. Он поражал своим бездушием и идеальным, давящим порядком: стены холодного, свинцово-серого оттенка, матовые хромированные светильники, отбрасывавшие резкие, режущие тени, и мягкий, пепельно-серый ковёр, безжалостно поглощавший любой звук, словно жаждущая тишины могила. Воздух был чист, прохладен и стерилен, пах озоном после грозы и… чем-то ещё, едва уловимым, металлическим, как вкус крови на кончике языка. Большое панорамное окно за спиной врача открывало вид на серые, безликие крыши города, делая происходящее внутри похожим на холодный, расчётливый спектакль, на который взирают равнодушные небеса.

«О, так вот как выглядит ад, спроектированный Apple. Минимализм, хром и полное отсутствие души.»

Сам доктор сидел напротив в глубоком кожаном кресле, сливаясь с интерьером, будто ещё один продуманный элемент декора. Мужчина с суровым лицом — на вид лет пятидесяти, с жёсткими, покрытыми сетью морщин, короткой седой щетиной и глазами цвета промозглого ноябрьского неба. Его взгляд был холодным, сканирующим, лишённым всякой эмпатии, будто он видел перед собой не человека, а сложный, но неисправный механизм. Он не делал заметок, лишь сложил длинные, тонкие пальцы «домиком» и слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Его голос был тихим, ровным, без единой эмоциональной вибрации, монотонным, как гудение высоковольтных проводов, — голос, в котором замерзала любая надежда.

Я говорила. Говорила сбивчиво, путано, опуская самое главное — серебристых существ, треснутое небо, Самаэля. Я вывалила на него груду обрывков: кошмары, сладковато-трупный запах пепла, алую кровь, что течёт из носа, провалы в памяти, внезапные панические атаки посреди улицы. О том, что реальность иногда трещит и плавится, как плёнка на огне. О том, что я почти перестала понимать, где заканчивается правда и начинается бред, рождённый моим больным мозгом.

Он слушал, не перебивая. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, буравящим. Не осуждающим — констатирующим. Скорее… глубоко анализирующим, словно хирург, оценивающий поле для будущей операции, где я была и пациентом, и болезнью.

Когда я замолчала, иссякла, в кабинете повисла та же гнетущая, звенящая тишина, что и в моей квартире после ухода Леона. Он медленно, почти механически выдохнул.

— Мая, то, что вы описываете… — он тщательно, педантично подбирал слова, — …это классическая, увы, картина тяжёлого посттравматического расстройства, осложнённого диссоциативными эпизодами и элементами психоза. Мозг, переживший запредельный стресс, пытается защититься, создавая альтернативные реальности, блокируя болезненные воспоминания. Ваше подсознание пытается справиться с травмой самой ужасной аварии. Достаточно примитивный, но эффективный механизм выживания.