Александра Беляева – Паутина смерти (страница 8)

— Я стала идеальной дочерью. Хожу на работу, пью несладкий кофе. Иногда по ночам мне хочется выть на луну и танцевать в лужах чьей-то крови, но кто без причуд? —твердила я себе новую, заученную мантру, глядя на своё отражение в тёмном экране монитора.

И каждую ночь я просыпалась в холодном поту, с криком, зажатым в горле, и с ощущением, что я забыла нечто чудовищно важное.

Сегодняшний кошмар был особенно ярким. Не треснувшее небо, не глаза в бездне. Всего лишь запах. Сладковатый, приторный, с нотками спекшейся крови и пепла. Он стоял в спальне, густой и осязаемый, хотя окно было закрыто.

Я вскочила с кровати, зажимая рот ладонью. Тошнота подкатила комком к горлу. Я побежала в ванную, споткнувшись о ножку стула, и рухнула на колени перед унитазом. Тело выкручивало судорожными спазмами, но рвоты не было. Только мучительные, пустые позывы и этот ужасный, невыносимый запах.

Он исчез так же внезапно, как и появился. Но отчего-то от этого стало лишь тоскливее.

— Хочу ещё, —пронеслось в воспалённом сознании, пока я, тяжело дыша, сидела на холодном кафельном полу. В глазах стояли слёзы. В ушах звенело.

Я встала, чтобы умыться, и в раковину капнула алая капля.

Я замерла, не веря своим глазам. Ещё одна. И ещё. Я подняла руку, провела пальцем под носом. Кончики пальцев стали алыми.

Кровь.

Из носа текла кровь. Но это было не тошнотворное, железное ощущение крови. Это было… тёплое. И пахла она не железом, а тем самым пеплом из моего кошмара.

Я в панике схватила полотенце, прижала к лицу, зажала переносицу. Сердце колотилось где-то в горле. Через несколько минут кровотечение остановилось. Я подняла испачканное полотенце. Алое пятно медленно расползалось по ткани.

С тех пор запах стал преследовать меня. Он приходил без предупреждения: в метро, посреди рабочего совещания, за ужином с родителями. Он длился секунды, но каждый раз оставлял после себя ледяной ужас, носовое кровотечение и глубокую тоску с пустотой, которые пахли концом света.

Родители списывали это на последствия аварии, на стресс. Водили к лучшим врачам. Те разводили руками. Анализы были в норме. Я была физически абсолютно здорова.

Я же чувствовала, что схожу с ума.

Как-то раз, прогуливаясь по парку, я вновь почувствовала знакомый запах. Время словно остановилось, перед моими глазами разверзлось небо. Тьма поглощала меня, а запах заполнял пустоту в моём сердце.

Поняв, что бежать бесполезно, я начала наслаждаться безумием, следовавшим за этим ароматом. Отчего мне хочется танцевать? Да я просто сошла с ума окончательно,— прошептала я губами, которые не слушались.

— Мая! Очнись! — таинственный голос окликнул меня. Не понимая, что происходит, я продолжила наслаждаться.

— Если ты не придёшь в себя, тебе не жить — вновь раздался голос, на этот раз более настойчивый.

— А? Кто это?

Я пришла в себя, валяясь под деревом. Мои запястья были мягко, но крепко перехвачены чьими-то руками. Меня тряс мужчина, склонившийся надо мной.

Сначала в сознании запечатлелись только его глаза — цвета жидкого серебра, словно две лужицы ртути, упавшие на белоснежный, безжизненный снег. Они светились изнутри собственным, приглушённым светом и были полны глубокой, нечеловеческой печали, но сейчас в них читалось и искреннее, почти человеческое беспокойство. Его голос, когда он окликнул меня, был мелодичным и глубоким, как тихий перезвон хрустальных колокольчиков, затерянных в забытом лесу, — прекрасный и бесконечно далёкий.

Я медленно осмотрела его полностью. Он был высоким и двигался с плавной, отточенной грацией дикого зверя. Его лицо с резкими, благородными чертами — высокими скулами и прямым носом — казалось высеченным из холодного мрамора. Длинные волосы цвета лунного света, не имевшие ничего общего с сединой, были собраны в низкий пучок, но несколько серебряных прядей выбивались, обрамляя его строгий овал лица. Его тонкие губы были тронуты лёгкой, доброй улыбкой, которая, однако, не могла скрыть тяжести веков в его взгляде.

— О, мой персональный грустный эльф! Я знала, что твои серебристые замки не выдержат моего обаяния, —промелькнула мысль, густая и медленная, как патока.

Его брови почти незаметно поползли вверх, а губы сложились в тонкую ниточку — идеальную маску вежливого недоумения, которую, однако, выдал лёгкий румянец на его обычно фарфорово-бледных скулах. Он отвёл взгляд, кажется, рассматривая узор на моей кофточке.

— Красивый, — прохрипела я, и сознание снова поплыло, потянув меня обратно в тёплый, густой мрак.

Его образ, впечатанный в сетчатку, стал последним, что я запомнила перед тем, как снова отключиться.

Я очнулась от резкого, болезненного спазма в висках, будто кто-то вогнал в череп раскалённый гвоздь. Вокруг царила знакомая, гнетущая тишина моей квартиры, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем часов в прихожей. Я лежала на шершавом ковре в гостиной, уткнувшись лицом в грубый, пропахший пылью ворс. Во рту стоял горьковатый, металлический привкус крови и… пепла, сладковатого и удушающего. Голова раскалывалась на части, в ушах стоял высокий, звенящий шум, словно после взрыва.

Глава 8. Незваный гость

Воспоминания накатили обрывками, как волны тошноты: парк, сгущающиеся сумерки, а затем — не багровый, а трескающийся, как стекло, мрак, пьянящий, трупный запах распада и всепоглощающее безумие, в котором так хотелось раствориться, исчезнуть. А потом… серебристые, миндалевидные глаза, полные бездонной, древней печали. И ощущение бесконечного падения в никуда.

Я, скуля от боли, с трудом поднялась на локти. Комната плыла перед глазами, тени извивались и уплывали в углы. Всё было на своих местах: груды книг, разбросанная одежда, немытая чашка с засохшим на дне кофе. Но я не помнила, как оказалась дома. Как будто кто-то вырвал и выбросил несколько ключевых страниц из книги моей жизни, оставив лишь жутковатое послевкусие кошмара.

Я доползла до дивана, зарывшись лицом в прохладную кожаную обивку. Тело ныло и ломило, будто меня переехал каток. Я потрогала виски — пальцы наткнулись на что-то влажное и прохладное. На моём лбу лежала сложенная салфетка, промоченная холодной водой.

И тут ледяная волна осознания накрыла меня с головой. Я была не одна.

Сердце провалилось куда-то в пятки, замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Я застыла, вглядываясь в сгущающийся в углах полумрак, втягивая голову в плечи, как испуганный зверёк. В кресле у окна, в котором я так любила читать по вечерам, сидел он. Его высокую, стройную фигуру едва освещал тусклый, желтоватый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Его лицо тонуло в тенях, и только глаза — две лужицы жидкого, светящегося изнутри серебра, — горели в темноте, словно у призрака, и были неподвижно устремлены на меня. В них не было ни угрозы, ни злобы. Лишь та же знакомая по обрывкам снов глубокая, вечная печаль, от которой сжималось горло.

— Супер. Теперь у меня живёт призрак. И не тот милый и толстый, что в фильмах, а этот… молчаливый и с прекрасными волосами. Надо бы предложить ему чай. Или кровь? Чёрт, я не знаю правил этикета для потусторонних гостей, —пронеслось в голове, и я чуть не фыркнула от собственной идиотии.

Сидящий в кресле силуэт не пошевелился, но в его светящихся серебром глазах, устремлённых на меня, промелькнула искорка чего-то… бесконечно уставшего? Казалось, он вздохнул, но не звуком, а всей своей нематериальной сущностью.

Мы молча смотрели друг на друга. Воздух в комнате гудел от натянутой, звенящей тишины. Я ждала объяснений, ждала хоть слова, молясь взглядом, но он не произносил ни звука. Он просто сидел и наблюдал, как учёный за подопытным кроликом, будто проверяя, окончательно ли я пришла в себя.

Но в его взгляде не было холодной отстранённости учёного. Была какая-то иная, непонятная мне напряжённость. Он смотрел так, словно видел не меня, а тень того, кем я была до стирания. И в этом взгляде читалась невысказанная тягость — не долга, а личной неудачи. Будто он лично в чём-то передо мной провинился.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, снова поднялся к глазам — изучающий, почти что жаждущий, но не человеческой близости, а... понимания. Казалось, он пытался разгадать загадку, которую я собой представляла, и это причиняло ему почти физическую боль.

Я хотела спросить. Закричать: «Кто вы? Что вам от меня нужно?» Но слова застревали в горле колючим комом, сдавленные этим безмолвным, подавляющим присутствием. Его молчание было красноречивее и страшнее любых слов.

Наконец, он медленно, совершенно бесшумно поднялся. Его движения были плавными и грациозными, словно у большого хищника, выслеживающего добычу. Он не сделал ни шага в мою сторону, лишь слегка склонил голову, и его длинные волосы цвета лунного света, отливавшие серебром, колыхнулись. Тень в углу за его спиной сгустилась, зашевелилась и потянулась за ним, как живая.

И тогда я почувствовала это. Слабый, едва уловимый холодный запах пепла, исходящий от него. Не отвратительный, а горький, древний, как пыль на гробовой плите, как прах забытых богов.

Он повернулся и направился к двери. Но не открыл её. Перед дверью, он обернулся и бросил на меня последний взгляд. В нём была не просто досада, а тяжесть, будто он оставлял что-то важное, чего не хотел отпускать. Он сделал шаг вперёд — и его силуэт растворился в самой древесине, слился с тёмной фактурой двери, словно его и не было. Лишь лёгкая, звенящая рябь в воздухе да тот призрачный, леденящий душу шлейф пепла остались в комнате.