Александра Беляева – Паутина смерти (страница 10)
Он сделал паузу, давая мне проглотить эту горькую пилюлю рационального объяснения. Воздух снова застыл, густой и недвижимый. А я вдруг поняла, что за мной наблюдали. Я чувствовала это на спине — не один взгляд, а несколько. Один — знакомый, полный той же старой печали. Другой — острый, колкий, как булавка. Третий — тяжелый, безразличный, как каменная глыба
— Обычная амбулаторная терапия здесь, к сожалению, не только неэффективна, но и опасна. Приступы, которые вы описываете, — это не просто тревога. Это острое психотическое состояние. Вы опасны в такие моменты прежде всего для себя. Вы не контролируете свои действия. Вы можете нанести себе вред, даже не осознавая этого.
Ледяная тяжесть, знакомая до тошноты, начала сковывать желудок, подступая комом к горлу. Пальцы похолодели, бессознательно вцепившись в грубую ткань кресла.
— Что… что вы предлагаете? — прошептала я, уже зная ответ, чувствуя, как по спине ползут мурашки.
— Я настоятельно рекомендую вам курс стационарного лечения в специализированном учреждении закрытого типа, — его голос оставался спокойным, ровным, но в нём прозвучала неумолимая, отполированная сталь. — «Клиника Нейровангард».
— Это не «психушка» в том стигматизированном смысле, который рисует массовая культура. — продолжил врач, — Это современный, прекрасно оснащённый научно-реабилитационный центр. Там вам обеспечат полную диагностику, безопасность и интенсивную терапию. Там есть всё, чтобы помочь вам прийти в себя, не опасаясь за свою жизнь и жизнь окружающих.
«Закрытого типа». Эти слова повисли в воздухе, тяжёлыми и влажными, как саван, отдаваясь глухим эхом в висках. Решётка на окне. Замок на двери. Смирительная рубашка. Узкая койка в стерильной, пахнущей хлоркой палате. Полное, тотальное заключение. И тишина. Та самая, что была в его кабинете, но вечная и безразличная.
— Это… необходимо? — голос мой дрогнул, предательски выдавая животный, дикий ужас перед неволей.
— Учитывая частоту, интенсивность и… творческий характер эпизодов, а главное — очевидный риск самоповреждения… Да, Мая. Это необходимо. Ваше состояние прогрессирует. Сегодня — запахи и кровь из носа. Завтра… — он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде, холодном, как скальпель, я прочитала то, о чём сама боялась думать: разбитые стёкла, окровавленные руки, крыша. — Я уже связался с клиникой. Для вас зарезервировано место. Вам нужно лишь принять это взвешенное, взрослое решение.
Он протянул мне брошюру. Гладкий, глянцевый, неестественно белый листок с изображением ультрасовременного здания из стекла и стали, утопающего в слишком яркой, идеальной зелени. Оно выглядело как роскошный, дорогой спа-отель для богатых и сломленных, но от этой картинки веяло таким ледяным бездушием, что по коже побежали мурашки. Я знала правду. За этим безупречным фасадом скрывались капельницы, нейролептики, голые стены и врачи, которые будут смотреть на меня так же, как Самаэль — с холодным, клиническим, оценивающим интересом.
Они хотели запереть меня. Окончательно и бесповоротно стереть ту личность, что начала, как сорняк, прорастать сквозь пепел забытья. Заменить одну иллюзию на другую, более удобную, безопасную и управляемую.
Я взяла брошюру. Пальцы онемели, не чувствуя бумаги.
— Подумайте, — мягко, но без тени тепла сказал доктор Вест. — Но недолго. Ваше время на принятие решения, к сожалению, ограничено. Острота состояния не ждёт.
Решение. Иллюзия выбора. Его предложили сделать мне, но это была та же уловка, такая же, как и всё в моей жизни. Красивая клетка всё равно остаётся клеткой.
И тогда краем глаза я снова уловила движение в углу — мимолётную тень, знакомый отблеск серебристых волос. Но когда я повернула голову, там никого не было. Лишь в воздухе повис слабый, едва уловимый аромат инея и старых книг. За мной наблюдали. И в этом наблюдении было не только ожидание решения, но и... тревога.
Выхода не было. Или был?
***
После посещения врача я бродила по улицам, не чувствуя под ногами асфальта. Городской гул сливался в монотонный шум, а лица прохожих расплывались в безразличные пятна. Слова доктора Веста звенели в ушах навязчивым, монотонным эхом: «опасна... психоз... риск... закрытого типа...» Я много думала над его предложением, над этим «взвешенным, взрослым решением».
И решила принять. Да, я опасна. Я опасна для себя. Я отчётливо понимала, что моё состояние ухудшается, что я уже не могу на ощупь отличить реальность от галлюцинаций. Я вспомнила ночного гостя, угол моей квартиры где на самом деле было — пусто. Место, где должна была лежать салфетка, — но её на самом деле не было. Я однозначно опасна. Мне необходимо излечиться. Мне нужна эта больница, этот карантин для моего безумия!
Я остановилась посреди тротуара, достала из сумки брошюру. Буквы «Нейровангард» плясали у меня перед глазами, словно выведенные чьей-то невидимой рукой. Почему это всё происходит со мной? Что я сделала не так?
И вдруг уже знакомый холодный спазм сковал виски. Стены домов пошли волнами, закачались. Воздух сгустился, забил горло сладковато-приторным смрадом пепла и медной остротой крови. Меня облило с головы до ног, я словно искупалась в этом кошмаре, ощутила на коже липкую, тёплую влагу. Но не было ни печали, ни страха — лишь ледяное, пустое принятие. Я смирилась. Сдалась.
— Хах... — хриплый, безрадостный звук, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из моего горла. Я стояла, вся липкая, испачканная в невидимой, но ощутимой крови, и смотрела на свои чистые руки. — Завтра я однозначно лягу в больницу.
После этого окончательного, капитулянтского решения на меня снизошло странное, неестественное спокойствие. Я дошла до дома, не видя дороги, словно во сне. Тени в подъезде казались гуще и зловещее, будто кто-то невидимый провожал меня до самой двери. Не включая свет, я, вся в пыли и этой невидимой скверне, скинула одежду и упала на кровать. Завтра. Всё решится завтра.
Наутро, как ни странно, ничего «того» уже не было. Комната была залита бледным, безразличным солнцем. Дом был весь в пыли, впрочем, как и всегда. Ни запаха пепла, ни крови — лишь горький привкус во рту и тяжёлая, свинцовая ясность в голове. Безумие отступило, оставив после себя лишь пустоту и понимание неизбежного.
Дорога до «Клиники Нейровангард» промелькнула, как одно мгновение: стерильные улицы, слишком чистый воздух и нарастающее чувство, будто я еду на собственную казнь.
Само здание клиники было огромным, слепяще-белым и геометрически безупречным, словно монолит, выточенный из льда и стали. Оно подавляло своим бездушным совершенством. Внутри пахло антисептиком, приправленным сладковатым ароматом успокоительного из вентиляции.
Меня вежливо, но непреклонно и — что самое ужасное — совершенно безэмоционально забрали все вещи, телефон, даже шнурки от ботинок. Молчаливая санитарка с пустым, стеклянным взглядом, словно у куклы, отвела меня по длинному, бесконечно белому коридору, где наши шаги беззвучно тонули в мягком покрытии, в отдельную палату — небольшую, белую, с зарешеченным окном, мягкими стенами и голым матрасом.
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком замка.
Я осталась одна в гробовой, идеальной, поглощающей всё живое тишине.
— Кажется, я забыла рассказать об этом родителям, — прошептала я в оглушающую пустоту. Голос прозвучал глухо и чуждо. — Ну ничего. Позвоню им… завтра. Или никогда.
Глава 10. В больнице
В больнице было, как ни странно, до одури спокойно. Мои дни текли монотонно, выстроенные в безупречный, стерильный ритм:
Слишком белые, матовые стены палаты, обитые мягким материалом, поглощали не только звук, но и само время, превращая его в густую, вязкую массу, лишенную вкуса и запаха. После каждого приёма пищи — горсть разноцветных капсул, от которых во рту надолго оставался горьковатый химический привкус, словно ты слизал ржавчину с батареи. Мои кошмары, те самые, с багровым небом и сладковатым смрадом пепла, стали приходить реже.
— Наверное, из-за таблеток? — бесцветно пробормотала я себе под нос, вглядываясь в мелкую сетку на окне, за которой простирался удивительно плоский и безликий кусок неба.
В один из таких вылизано-монотонных дней, во время обязательной прогулки в скучном, до стерильности выверенном саду с идеально подстриженными кустами и гравийными дорожками, хрустевшими под ногами с нездоровой громкостью, ко мне подошёл странный парнишка. Он был довольно симпатичный, на вид мой ровесник. Казалось, он был соткан из самого солнечного света и летнего ветра, так резко он контрастировал с этим унылым местом: взъерошенные длинные волосы отливали десятком оттенков — от зелени молодой травы и солнечного желтка до нежного серебра и лепестков роз. Этот живой, переливающийся хаос обрамлял бледное, но живое лицо с румянцем на высоких скулах, словно у ребенка. Ясные, широко распахнутые глаза светились бездонной, чистой синевой, в которой, казалось, отражалось само небо. Он излучал такую наивную, беззаботную энергию, что глядя на него, мне невольно становилось спокойнее и теплее на душе. Его голос был неожиданно низким и бархатистым для его внешности, глухим, словно шум далекого леса, — он убаюкивал и успокаивал.