Александра Беляева – Паутина смерти (страница 11)
— Привет! Ты давно тут? — озвучил он, и его улыбка была такой широкой и искренней, что казалась инородным телом в этой всепоглощающей серости.
— Не то чтобы давно, наверное, где-то пару месяцев, — механически ответила я, почувствовав, как мышцы на моем лице напряглись, пытаясь изобразить подобие ответной вежливости. — А ты... недавно? Я тебя не видела здесь раньше. — «Я так устала, хочу спать», — промелькнула привычная, приевшаяся мысль.
— Я? Да! — воскликнул он, и его ответ прозвучал так, словно пребывание в этом месте было для него величайшим приключением. От его присутствия веяло таким простым, немудреным спокойствием, что я невольно расслабилась. «Давно так не было».
Мы ещё какое-то время бессмысленно болтали, и я узнала, что его зовут Ноа. И что он, совершенно серьёзно, с непоколебимой уверенностью в своих синих глазах, утверждает, что он — бог.
Он казался существом не от мира сего, случайным солнечным зайчиком, попавшим в это серое, стерильное чистилище.
«Смешной мальчик», — беззлобно, почти с нежностью подумала я.
Нас вскоре бесстрастно разогнали санитары с застывшими масками вместо лиц и отправили на ужин, а после — обратно в мою комнату-изолятор, на свидание с четырьмя стенами и гробовой тишиной.
Палата встретила меня привычной ледяной пустотой. Я прилегла, уставившись в матовый потолок, и попыталась раствориться в этом ничто.
— Привет! — внезапно из самого угла комнаты, из сгустившейся, неестественно живой тени, меня вырвало леденящее душу шипение. Оно скрежетало по нервам, как нож по стеклу.
Тень сгустилась, материализовавшись в фигуру. Она была похожа на того, кого я когда-то в кошмарах звала Самаэлем, но это был не он. У этого было такое же идеально-холодное, отточенное лицо, но искажённое постоянной, язвительной гримасой презрения. Его фигура, высокая и до неестественности худая, будто колебалась в воздухе, подрагивая, как мираж на жаре, а аура вокруг него пульсировала низкочастотным, зловещим маревом, напоминая ту самую трещину в небе. Он пах озоном после удара молнии и сладковатой гнилой медью. Он появился неделю назад и с тех пор не отставал.
— Не хочешь сегодня наконец уничтожить этот жалкий мир? — проскрипел он, и его голос впивался в сознание, как ржавые скобы, вколачиваемые в древнюю гробовую плиту.
— Отстань, — сдавленно вырвалось у меня, я вжалась в матрас, сжавшись в комок. — Отвали, придурок!
— Какая ты грубая, — он фыркнул, и звук этот был похож на шипение ядовитой змеи, готовящейся к укусу. — А я ведь предлагаю тебе великий дар — стереть всё это к чертям собачьим.
Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя на кончике моего языка стойкий, приторно-сладкий и оттого тошнотворный вкус железа и пепла.
Тишина, наступившая после его ухода, была звенящей, натянутой до предела. И в этой тишине стены содрогнулись.
Не метафорически, а по-настоящему. Глухой, подземный гул вырвался из самых недр здания. По безупречно белой штукатурке поползли чёрные, жилистые трещины, они расползались с сухим, костлявым хрустом, будто ломались кости самого здания. С потолка, прорвавшись сквозь плиты, хлынул обжигающе липкий, тёплый дождь. Алый. Кровавый.
И тогда на меня обрушилась Боль.
Всепоглощающая, испепеляющая. Чудовищный пресс сдавил череп, внутри всё плавилось, горело, рвалось наружу. Кожа словно обугливалась, слезала клочьями, прилипая к промокшей насквозь униформе. Я закричала, но это был не крик, а хриплый, животный вой, полный такой первобытной агонии, о которой я и не подозревала. Я рухнула на пол, захлебываясь и катаясь в липкой, горячей жиже, взывая о помощи, которую никто и не думал приносить.
Дверь с оглушительным грохотом распахнулась. Ворвались санитары, их лица были искажены не испугом, а холодной, профессиональной решимостью. Они молча, слаженно, как хорошо смазанный механизм, схватили меня. Я вырывалась, рычала, кусалась, ощущая под пальцами скользкую от крови ткань их халатов. Чья-то железная, безжалостная хватка впилась мне в шею, вонзился шприц. В жилы хлынул обжигающе ледяной огонь, и я провалилась в глухой, беспросветный, бездонный мрак. Боль отступила, сменившись леденящим оцепенением. Последней мыслью было: меня точно никто не слышит.
Я была словно в аду. И единственным богом в этом аду был безмолвный, равнодушный укол.
Глава 11. Мягкие стены ада
Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, продираясь сквозь плотную, липкую вату медикаментозного забытья. Я очнулась не в своей прежней палате, а в новой комнате — весь её периметр, от пола до потолка, был обтянут грубым, грязновато-белым матовым материалом, на ощупь напоминающим войлок. Он поглощал не только звук, но и свет, создавая ощущение замкнутого, утробного пространства, будто я оказалась внутри гигантского поглотителя реальности. Единственный источник света — матовая плафона под потолком — источал тусклый, желтоватый отсвет, от которого слезились глаза и который отбрасывал призрачные, расплывчатые тени. Воздух был спёртым и густым, пах пылью, стерильной чистотой и сладковатым, тошнотворным потом страха.
Ко мне подошла медсестра — её лицо было непроницаемой маской, а движения — точными и экономными, как у хорошо отлаженного механизма. Её голос, ровный и монотонный, без единой эмоциональной ноты, бесстрастно объяснил, что после «инцидента» я пришла в неистовство и пыталась крушить всё вокруг, поэтому меня временно изолировали. Слово «временно» прозвучало как пожизненный приговор.
Я сидела на мягком полу, поджав колени к подбородку, и пыталась понять, сколько времени прошло. Час? День? Неделя? Время в этой звуконепроницаемой ловушке текло иначе — густое, вязкое, лишённое всяких ориентиров, будто я попала в ловушку вне пространства и времени. Позже я узнала, что пробыла здесь всего несколько суток, но ощущались они как вечность.
Дни снова превратились в унылую, отмеренную таблетками рутину. Сон, прерываемый кошмарами, сменялся тяжёлым, неестественным пробуждением, когда тело казалось чужим и ватным, а язык намертво прилипал к нёбу от горького, металлического привкуса нейролептиков. Мне отчаянно хотелось встретить Ноа — его солнечное, безумное присутствие могло бы стать глотком свежего воздуха в этом удушливом заточении. Но мы почему-то больше не пересекались. Возможно, это было частью нового режима, а может, он просто исчез, как и появился, — призрак, порождённый моим больным сознанием.
И изменилось ещё кое-что. Меня снова стал преследовать тот… лже-Самаэль… как его там? Он вроде назвался: «Мастама». Странное имечко, но он же не сам его выбрал, так ведь? Хотя, судя по тому, что он нёс, возможно, и сам. Его тенеподобная, колеблющаяся фигура, больше похожая на сгусток сгустившегося марева, чем на реальное существо, теперь материализовалась прямо в углу моей новой комнаты, источая знакомый запах озона и гниющей меди.
Каждый день он вёл со мной свои монотонные, ядовитые монологи. Его голос, шипящий и многослойный, скрипел на самой грани слуха, словно несколько человек говорили в унисон, их тембры искажались и накладывались друг на друга, создавая жутковатый, диссонирующий хор.
— Зачем терпеть эту жалкую пародию на существование? — нашептывал он, его форма колыхалась, как мираж в знойном воздухе. — Один твой вздох мог бы стать ураганом, сметающим эти стерильные стены. Одна слеза — потопом, что смоет весь этот никчёмный мир. Дай мне слово, и мы превратим его в пепел. Красивый, тёплый пепел…
Тенеподобная фигура замерла, её колебания прекратились на мгновение. Раздался звук, похожий на сухое шипение раскалённого металла, опущенного в воду — возможно, это был смех. «Уборка... — проскрежетал он. — Я предпочитаю оставлять после себя пепел. Он... гигиеничнее.»
- Он слишком… пыльный, - ответила я ему заскучавшим голосом
В воздухе повисла звенящая пауза. Марево вокруг фигуры сжалось, стало плотнее и темнее.
Хоть это и звучало так соблазнительно. Пепел… Я очень скучала по запаху спекшейся крови и многому другому. Эти мысли часто мелькали у меня в голове.
Сначала его слова вызывали леденящий ужас, но теперь он стал для меня лишь очередным фоновым шумом, белым шумом безумия, таким же постоянным, как гул вентиляции и мои собственные, всё более тревожные мысли. Я окончательно закрылась в себе, уйдя вглубь, пытаясь отгородиться от всего внешнего мира, который всё чаще давал трещины.
Мой мир рушился теперь регулярно и с пугающей силой. Приступы участились. Теперь это были не только запахи и видения. Стены и правда иногда начинали плавиться на глазах, их белизна стекала вниз, как расплавленный пластик, обнажая сырую, пульсирующую плоть бетона под ними. Пол уходил из-под ног, проваливаясь в липкую, кровавую пустоту, а с потолка непрестанно сочилась та самая тёплая, алая субстанция, оставляя на мягких стенах ржавые, медленно расползающиеся подтёки. Агония с каждым разом длилась дольше, и каждый приступ заканчивался новым уколом и погружением в беспамятство.