Александра Беляева – Паутина смерти (страница 13)

— Видишь? — его голос прозвучал низким, торжественным колоколом. — Она хочет наружу.

С того вечера наши «сеансы» стали регулярными. Он не причинял мне боли в обычном понимании. Он проводил ритуалы. Прикладывал к моей коже раскалённые (откуда?!) камешки, оставляя на ней не ожоги, а странные, серебристые узоры, которые сводило через пару часов. Он мог надавить на виски так, что мир вокруг трещал по швам и наливался тем самым багровым светом, а по стенам нашей палаты ползла паутина из живых, алых роз.

— Я тебе верю, — говорила я ему однажды, лёжа на полу и глядя в потолок, который на секунду стал прозрачным, и я увидела за ним не серое небо Нейровангарда, а усыпанное осколками далёких, мёртвых звёзд. — Меня должны были тут лечить от сумасшествия, но я ведь нормальная, поэтому ничего страшного.

— Я и лечу, — невозмутимо отвечал Ноа, вытирая с моего лба капли пота, пахнущие медью. — От посредственности. От забвения. От этой жалкой реальности, которую они тебе навязали. Я возвращаю тебя самой себе.

И самое ужасное было в том, что он был прав. С каждым его прикосновением, с каждой новой «травмой», та пустота внутри, что была заполнена таблетками и страхом, начинала заполняться чем-то другим. Чем-то жгучим, яростным и… настоящим. Мои кошмары стали не бессильным бегством, а тренировочными полигонами. Я больше не просыпалась в крике. Я просыпалась с улыбкой, на губах привкус пепла, а на простыне — лепестки тех самых роз.

Мы сходили с ума вместе. Медленно, необратимо и совершенно счастливо. Наша палата превратилась в святилище двух полубогов, куда боялись заходить даже те, кто нас сюда поместил. Мы были семьёй, сплетённой из боля, безумия и обещания той самой силы, что однажды заставит обвалиться небо — но на этот раз по нашей воле.

Иногда мне казалось, что из угла на нас смотрит чей-то знакомый, печальный взгляд, но я тут же отгоняла эту мысль. «Показалось, — думала я. — Или Леон решил проверить, как поживает его „невеста“?»Но даже если это и был он — что с того? Его холодная опека не шла ни в какое сравнение с тёплым безумием Ноа.

И я, готовая на всё, лишь бы не возвращаться в прежнюю, «правильную» жизнь, позволяла ему это делать. Потому что в его безумии было больше правды, чем во всей их стерильной, разумной реальности.

Однажды ночью я разбудила Ноа. Не спалось. По коже ползали мурашки, а в жилах будто гудела натянутая струна. Идея, от которой сначала стало жутко, а потом безумно захотелось её проверить, оформилась в чёткий, безумный план.

— Ноа. Проснись.

Его глаза тут же открылись. В них не было и намёка на сон — лишь чистая, бездонная ясность.

— Что случилось?

— Я поняла. Моя сила… она хаотична, потому что проводник не готов. Сосуд слишком хрупок. — Я посмотрела на свои руки, будто видя сквозь кожу, бушующую внутри бурю. — Прежде чем учиться подчинять её, нужно укрепить сам сосуд. Пропустить через него чистую энергию. Не метафору, а самую что ни на есть настоящую. Например, электрическую.

Глаза Ноа расширились. Я замерла в ожидании, боясь увидеть в них насмешку или непонимание. Его одобрение стало для меня важнее одобрения всех врачей мира вместе взятых.

Но он не засмеялся. Его лицо озарилось восторгом первооткрывателя.

— Ты права! — прошептал он с благоговением. — Совершенно права! Я чувствовал, что чего-то не хватает! Какая же ты гениальная!

Он спрыгнул с кровати и скрылся в тени у стены. Через мгновение он вернулся, его руки были полны странных предметов: гладких, тёмных камней, испещрённых серебристыми жилками, которые пульсировали тусклым, едва уловимым светом, и нескольких отрезков голого провода.

С деловитым, сосредоточенным видом, словно хирург перед операцией, он стал раскладывать камни у меня на груди, на запястьях, на лбу. Их прикосновение было леденяще-холодным. Затем он осторожно, почти нежно, обмотал мои руки и туловище оголёнными проводами, соединив камни в единую цепь. Последний свободный конец провода он сжал в кулаке.

— Ты готова стать крепче? — его шёпот был полон благоговения и трепета.

Сердце колотилось где-то в горле. Это было безумие. Но разве всё в моей жизни теперь было не безумием? Я кивнула, с трудом сглотнув.

— Да. Сделай это.

Ноа закрыл глаза. Воздух затрещал от нарастающей силы. Камни вспыхнули ослепительно-белым светом. И тогда он сунул конец провода в розетку.

Мир взорвался.

Это был не электрический разряд — это было всесокрушающее цунами из чистого, невыносимого экстаза. Будто каждая клетка моего тела взорвалась и тут же родилась заново из атомного огня. Я не чувствовала боли — лишь абсолютную, всепоглощающую мощь, выжигающую всё ненужное, всё слабое. Я провалилась в ослепительную белую пустоту, и меня выбросило обратно с пылающим солнцем в жилах.

Сознание вернулось ко мне через неизвестный промежуток времени. Первое, что я ощутила, — запах палёной плоти и пластика. Затем — голоса.

— …80% тела… глубокие электроожоги… не понимаю, как она вообще жива… Откуда она вообще такая взялась?

— Из психушки, — ему кто-то ответил.

— Разве там держат таких… буйных?

— Как видите, держат.

— Чувствую, у нас теперь будет много работы.

Я медленно открыла глаза. Всё моё тело было заковано в плотные бинты. Надо мной склонился незнакомый врач с лицом, выражавшим шок и профессиональное недоумение. Рядом стоял Ноа. Его прекрасное лицо было искажено маской неподдельного ужаса и вины. Его пальцы беспомощно теребили край рубашки.

— Прости, — его бархатный голос сорвался на жалкий шёпот. — Я… я не рассчитал. Наверное, ничего не вышло. И ты теперь не будешь со мной играть, да? Я всё испортил.

Он выглядел так, будто готов был расплакаться. Я попыталась пошевелиться. Скованность, тяжесть. Но сквозь морфийную пелену и боль я ощущала нечто иное. Глубокий, ровный, незнакомый гул. Силу. Будто мои вены теперь были наполнены не кровью, а расплавленным металлом и молниями.

Я собрала все силы, чтобы заставить свои обожжённые голосовые связки издать звук. Он прозвучал хрипло, сипло, но непривычно мощно и уверенно, и от этого стало ещё страшнее: — Ты чего? Мы же как семья. Наоборот… я чувствую, как никогда раньше. Теперь я действительно становлюсь сильнее.

Затем я прошептала ему на ухо: — Приедем домой — и повторим.

Лицо Ноа озарила улыбка.

«Домой» — это слово теперь значило только нашу палату. Наш сумасшедший дом.

Глава 13. И снова одна.

Меня вернули в палату после очередного инцидента — откачали, привели в чувство. Мы с Ноа снова оказались в нашем общем «Доме». Последствия электрошоковой терапии на самодельном оборудовании оказались странными: к моему удивлению и, я уверена, лютому раздражению врачей, мои ожоги затянулись с пугающей, немыслимой скоростью. Кожа стала гладкой и нежной, как у младенца, но приобрела мертвенную, фарфоровую белизну, сквозь которую проступали синеватые прожилки вен. В довершение ко всему, ногти на руках и ногах почернели раз и навсегда, будто я окунула пальцы в чернильную тушь. Теперь я и впрямь была похожа на призрака из своих же кошмаров: бесцветная кожа, пепельные волосы, и только глаза, казалось, сохранили былой зелёный оттенок — последнее напоминание о жизни, которую я почти забыла.

Ну хоть на косметике будем экономить. Теперь я идеально впишусь в интерьер морга,— пронеслось в голове, пока я разглядывала своё смутное отражение в металлической ножке кровати.

Ноа, сидевший на полу и выводивший загадочные символы на пыльном полу обломком камешка, замер на секунду. Он не обернулся, но уголок его губ дрогнул в едва уловимой, знающей улыбке.

Наши безумные эксперименты продолжились с новым исступлением. Если раньше это были ритуалы, то теперь они превратились в навязчивую, болезненную потребность. Цикл повторялся с пугающей регулярностью: Ноа с сосредоточенным видом алхимика находил новые способы «укрепить сосуд». Инструменты он не находил — он будто материализовал их из воздуха: то из тени за пазухой появлялся старый ржавый молоток, то из кармана поношенной пижамы он извлекал стерильно сияющий скальпель немыслимой формы.

Интересно, он где-то на складе этого дурдома отоваривается? Или у него там карман-портал в мир медицинских инструментов? Молоток, кстати, у меня уже в шестой раз отбирают. Непорядок,— язвительно подметила я про себя, пока чувствовала, как холод металла входит под кожу.

— Концентрация, Мая, — тихо произнёс Ноа, словно отвечая на мою неозвученную реплику, не глядя на меня. Его пальцы были твёрдыми и точными. — Не отвлекайся. Ты же хочешь стать сильнее.

После каждого сеанса я неизменно просыпалась от едкого запаха антисептика и собственной палёной плоти в стерильной больничной палате. Надо мной склонялись не удивлённые, а истощённо-раздражённые лица врачей. Их взгляды, обычно стеклянные, теперь источали почти человеческую эмоцию — леденящее, профессиональное недоумение, смешанное с отчётливо читаемой мыслью: «Когда же эта аномалия наконец прекратит нарушать наш безупречный распорядок?»

Однажды я пришла в себя после особенно жёсткого «сеанса медитации» с участием паяльной лампы, которую Ноа, очевидно, вызвал из самой пустоты.

И где он только её достал? Из сарая у Самаэля?— промелькнуло первое смутное воспоминание.

Я сразу почувствовала неладное. Воздух в палате был другим — не густым и сладковатым от привычной взрывчатки озона и пепла безумия, а мёртвым, выхолощенным, стерильным до звона в ушах. Я повернула голову, и ледяная пустота сжала мне горло.