Александра Беляева – Паутина смерти (страница 15)

Я истязала себя, мысленно хлестала до крови, снова и снова представляя, как вставляю оголённые провода в розетку. Но никакого просветления — лишь запах горелой плоти и пустота. Я уже давно не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, тошнотворного бессилия.

— Без Ноа моя жизнь... она, зачем она мне?

Я полностью поникла, потеряла смысл. Мир снова стал серым и плоским, каким был до него.

— Когда я решила всё, что вижу, принимать за правду... — всхлипнула я, — это оказалось самой большой ложью.

Как вдруг...

Отчаяние сжалось в моей груди в тугой, раскалённый шар. Я зажмурилась, вцепившись в простыню, и закричала внутри, выкрикнула его имя не голосом, а самой своей искалеченной душой, каждой трещинкой в ней.

И пространство послушалось.

Воздух в центре комнаты задрожал, затрепетал, будто поверхность воды от падения невидимого камня. Он истончился над моей кроватью, превратился в мерцающую, перламутровую плёнку — и прорвалось. Он появился. Просто материализовался из ничего, из самой пустоты, растянувшись на моей кровати. Ноа. Бледный, без сознания, дышащий поверхностно и редко, словно в глубокой спячке.

Что... Как я...?

Паника, острая и ясная, ударила в висок. Его найдут! Он здесь! Я должна...

Я рванулась к Ноа, схватила его за руку. Его кожа была холодной. Я не думала. Я чувствовала. Я искала ту самую дверь — не в стене, а в воздухе, ту щель, что только что зияла над кроватью. Я нашла её краешком сознания, ухватилась и... затолкала.

Его тело стало невесомым, полупрозрачным, как призрак — и растворилось, втянутое обратно в никуда. Исчезло.

Я сидела, тяжело дыша, и лишь сейчас до меня стало медленно доходить. Комната. Моя комната. Я... спрятала его? Я могу так делать?Это было не воспоминание, а ощущение — глубинное, инстинктивное, как умение дышать. Моя личная трещина в реальности. Убежище. Или склеп.

— Там ты выспишься, дорогой, — прошептала я в пустоту, ощущая странную, жгучую связь с тем местом, куда я его отправила. Это была часть меня. И теперь он был в безопасности. Пока был со мной.

Я медленно обвела взглядом стерильные, мягкие стены своей тюрьмы. Уголки губ сами собой дрогнули, вытягиваясь в первой за этот день настоящей, хищной улыбке. Внутри всё пело от переполняющей силы. От самой себя.

— Ну что ж, господин Ледяной Директор. Похоже, правила игры только что изменились. Кажется, у меня появился свой джокер в рукаве. Ваш ход.

На следующее утро я проснулась с ощущением странной, тихой уверенности. Солнечный свет, продавливавшийся сквозь решётку на окне, казался не таким уж враждебным. Он был просто светом. А я была тем, кто мог его согнуть, если бы захотел.

— Кажется, самое время для завтрака, —потягиваясь, подумала я. — А на десерт — чей-нибудь разум.

В дверном проёме, сливаясь с тенями, стоял Леон. Его длинные серебристые волосы казались тусклыми и безжизненными в сером свете палаты, а на лице, исполненном древней печали, залегли новые тени — на этот раз беспокойства.

— О, визит вежливости от местной достопримечательности — «Плачущего эльфа у кровати №...». Принёс мне новые слезки в коллекцию? Интересно, он пришёл по своей воле или его прислал Ледяной Директор для разведки?

Леон не вздохнул. Он, казалось, даже не дышал. Только тень в глубине его глаз, цвета зимнего неба, стала чуть гуще и печальнее

— Мая, — произнёс он, и его голос звучал натянуто, но в нём также читалась непривычная горечь. — Нам нужно поговорить. Он... уже здесь. И я советую тебе забыть о том мальчишке. Он принёс тебе только боль. В отличие от нас.

В его голосе, когда он произнёс «мальчишке», прозвучала не просто советующая холодность. Прорвалось что-то личное, острое — почти что ревность, тут же подавленная и спрятанная под маской старшего Хранителя. Он отвернулся, не в силах смотреть на меня, и прошептал уже больше для себя: — Он был мимолётным светом. А мы… мы с тобой навеки. Ненавидь нас, но прими это.

Он произнёс это с такой нехарактерной для него горькой страстью, что у меня перехватило дыхание. Это была не констатация факта, а почти что... признание. В его глазах, обычно полных лишь вселенской скорби, пылала личная, человеческая боль.

Я медленно приподнялась на локте, изобразив на лице маску наивного любопытства.

— Ах, господин Леон, — начала я с притворной слащавостью, — знаете, у меня было такое прекрасноенастроение до вашего визита. Просто идиллическое умиротворение. Так что можете передать своему начальству, будь то Самаэль или этот новенький морозный красавец, что пусть идут и...

...в задницу, желательно в самое пекло, которое они так любят...

Мысль не успела закончиться. В виски врезалась адская, раскалённая кочерга. В сознание, сметая всё на своём пути, ворвался водопад образов, звуков, ощущений — миллиарды осколков стёртых воспоминаний. Багровое небо, трещащее по швам. Серебристые существа с глазами цвета замёрзшего неба. Леденящий, бездонный взгляд Самаэля. Раздирающая боль перерезанной нити… Это было мучительно, будто череп раскалывали изнутри.

Ну конечно, куда ж без этого цирка. Все эти высшие сущности абсолютно безумны! Докучливые, как мухи! Мама была права — сумасшедшие опасны. Особенно те, что считают себя вправе управлять твоей жизнью!

Леон вздрогнул, будто от щелчка.Он не смотрел на меня, а скорее сквозьменя, его лицо исказила гримаса то ли страдания, то ли глубочайшего утомления. Он медленно, очень медленно поднёс длинные, изящные пальцы к переносице и сжал её так, что костяшки побелели.

— К несчастью, — произнёс он, и его голос прозвучал приглушённо и уставше, — я не могу передать ему это… пожелание. Ибо он стоит прямо за этой дверью.

В абсолютной тишине я наконец различила её — едва слышную, идеально ровную вибрацию. Он не шагал, не дышал. Он просто присутствовалпо ту сторону стального листа. Холодный, безжизненный, неумолимый.

— И его терпение… — Леон медленно выдохнул, — не безгранично.

Его взгляд, полный немого вопроса и древней скорби, наконец сфокусировался на мне.

--- Если ты как мой женишок пришёл предостеречь меня, ладно, я поняла, --- изрекла я, и мой голос прозвучал хрипло, но с новой, стальной ноткой. --- Если как его подчинённый пришёл уговорить — проваливай. Мне плевать, сотрёте вы меня или нет.

Мысль о родителях кольнула ледяной иглой — я ведь вернулась ради них. Но теперь я понимала: их боль была тем якорем, что чуть не приковал меня к прошлому навеки. Нет. Они сильны. Они переживут. Они должны пережить.

--- А Ноа... --- я позволила себе едва заметную улыбку, --- он в полной безопасности. Он сам выйдет, когда придёт время.

Леон замер. Казалось, сама тишина в палате сгустилась. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась не просто печаль, а тяжёлое, почти человеческое понимание.

— Он выйдет, — тихо согласился он. — Но что он найдёт, выйдя? И что найдёшь ты? Он предлагает не уничтожение. Он предлагает порядок. Жестокий, неоспоримый... но порядок. Тот хаос, что вы носите в себе, Мая... он сожжёт вас изнутри.

О, как трогательно. Мой личный эльф переквалифицировался в психотерапевта. Доктор, а есть ли у вашего порядка скидка для постоянных клиентов апокалипсиса?

Леон снова сжал переносицу, но на этот раз его губы дрогнули в подобии усталой улыбки.

— Нет. Скидок не предусмотрено. Только окончательный расчёт. Он ждёт. И его предложение... последнее.

--- Зачем? — голос мой сорвался, в нём снова зазвучала старая ярость. — С какой стати мне его слушать? Что тебе с того, если я сгорю или меня сотрут? Я и так знаю, что я никчёмная трещина в вашем идеальном мире! И что с того, что у меня, по всей видимости, пять женихов-эльфов, если это самый односторонний брак в истории мироздания? Я тебе никто, а ты мне... кто? Ещё один надзиратель в серебристом обличье! Я тебе никто, ты даже ненавидишь меня

— Я... — Леон запнулся, и это было так неественно, что у меня перехватило дыхание. Его взгляд стал остекленевшим. — Я тот, кому приказано не дать тебе совершить ошибку. Даже если для этого придётся стать тюремщиком. - Он произнёс это с таким отвращением к самому себе, что стало ясно — эта роль для него хуже любой казни. - Даже если... — он замолчал, и в тишине его следующая мысль прозвучала для меня так же ясно:даже если эта ошибка спасет тебя от нас.

— Что ты сделаешь, если я всё-таки откажусь? — спросила я, пристально глядя на него, пытаясь поймать тень правды в его глазах. – Если уничтожу сама себя? Ты действуешь по приказу? Так с чего я должна тебя слышать? Это моя жизнь. И я выбираю быть уничтоженной, вот и всё

Тишина повисла густая, как смоль. Прямо за дверью воздух вдруг зазвенел. Иней паутинкой пополз по металлической поверхности изнутри палаты.

--- Тогда, Мая Рей, — его голос стал низким и звенящим, как удар хрустального кинжала о лёд, — я исполню свой долг. Не как твой «жених». Не как надзиратель. Как Хранитель. Я сотру твой разум. Аккуратно, по частям. Я вырву из тебя каждую память о нём, каждую трещину, каждую искру этого хаоса. Я оставлю лишь чистый, пустой сосуд, который он сможет наполнить своим порядком. Ты будешь жива. Но ты не будешь собой. Ты даже не вспомнишь, что кого-то потеряла. Это будет милосерднее, чем то, что он сделает с тобой и с ним, когда найдет его. И поверь, — его глаза вспыхнули ледяным огнем, — он найдет. Всегда находит. Выбор за тобой: исчезнуть, подчиниться или... перестать быть той, кого ты знаешь. Решай.