Александра Беляева – Паутина смерти (страница 16)

- Я выбираю смерть— прошептала я, и в этих словах не было бравады, лишь ледяная, окончательная ясность. — Полную. Окончательную. Небытие.

Он сделал шаг назад, растворяясь в тени.

— Я жду тебя за дверью. Не заставляй его ждать дольше.

Дверь закрылась беззвучно, оставив меня наедине с нарастающим холодом и самым трудным выбором в моей жизни — и после смерти.

Я осталась одна. Давящая тишина вернулась, но теперь она была иной — она прислушивалась. Холод от двери проникал в кости, вымораживая изнутри остатки сопротивления. Леон предложил мне стать никем. Ледяной Директор — стать его орудием. Оба пути вели к уничтожению Маи Рей.

Внезапная, дикая ярость поднялась из самых глубин моей души. Я вскочила с кровати.

Нет. Ни за что. Никогда.

Я в ярости распахнула свою «кладовку» — ту самую трещину в реальности — и одним мощным, отчаянным усилием воли не просто высвободила Ноа, а вышвырнулаего прочь, в другое измерение, в самую гущу хаотических потоков, туда, где его будет невозможно найти. Это было больно, как отрывать часть собственной плоти.

— Прости, Ноа, — хрипло выдохнула я, чувствуя, как рвётся наша связь. — Нам не суждено дальше испытывать меня на прочность. Прости, мой Бог, мой Друг, мой единственный…

После этого окончательного и бесповоротного разрыва я опустилась на колени. Тишина оглушала. Пустота была абсолютной.

Что ж, раз сделка с дьяволом неизбежна… — прошептала я сама себе, и в горле запершило от надвигающейся истерики, — то я сама выберу дьявола.

Я подняла голову. В глазах стояли слёзы бессилия и ярости.

— Мастама! — крикнула я в пустоту, и голос мой сорвался на визгливый, отчаянный шёпот. — Явись!

Тень в углу комнаты сгустилась, заклубилась, и из неё материализовалась знакомая колеблющаяся фигура. Он пах озоном и сладковатой гнилью. На его искажённом лице играла ехидная ухмылка.

— Звала?

— Ты можешь меня убить? — выпалила я, не в силах больше сдерживать дрожь. — Уничтожить навсегда и бесповоротно? Стереть так, чтобы от меня не осталось ничего? Ни души, ни памяти, ни пылинки?

Мастама склонил голову набок, изучая меня с видом знатока, рассматривающего редкий, диковинный экспонат.

— Могу, — прошипел он, и его голос скрежетал, как песок по стеклу. — А что взамен? Даже у небытия есть цена.

— Я не буду твоим ключом, не буду твоим апокалипсисом! Мне нечего тебе дать! — почти закричала я. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось!

— Скучно, — он сделал шаг вперёд, и от него повеяло леденящим холодом не-жизни. — Но… у меня есть идея получше. Сделай мне такую же кладовку. Персональную. — Он ехидно ухмыльнулся и протянул руку. В воздухе материализовался увядший, иссиня-чёрный цветок, от которого тянуло тленом и старыми костями. — И прими это. Тогда, возможно, я исполню твою маленькую просьбу.

Без колебаний, с отвращением, я схватила цветок. Его лепестки были холодными и маслянистыми на ощупь. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как липкая влага проступает сквозь пальцы.

— Хорошо. Тогда…

Я сосредоточилась, и рядом со мной разверзлась ещё одна дыра в реальности — тёмная, зияющая, пахнущая тем же пеплом, что и он.

Мастама проследил за моим взглядом, и его ухмылка стала ещё шире, почти до ушей.

— Прекрасно. Тогда… Договор заключён.

Он щёлкнул пальцами. И в его лице, к моему удивению, мелькнуло не торжество, а… странная смесь тоски, сожаления и почти что человеческой скорби.

В следующее мгновение в меня вонзились десятки ледяных копий, сплетённых из самой тьмы.

Резкая, обжигающе-холодная боль пронзила меня насквозь. Из моего рта хлынула струя крови, густая и тёмная.

Дверь в палату с грохотом распахнулась, и на пороге возник Леон. Его лицо было искажено ужасом — выражение, которое я никогда не забуду.

— Мая! Нет!

Одним стремительным движением он выдернул мою душу из тела. Но было слишком поздно. Ледяные копья пронзили и её. Из моего призрачного рта, глаз, ушей текла та же тёмная кровь. Боль была всепоглощающей, запредельной. Но сквозь неё я чувствовала лишь одно — горькое, саркастичное торжество.

Кашляя кровавой мглой, я посмотрела на Леона и выдохнула:

— Что, Леон?.. Кажется… у тебя не получится… уничтожить мою личность… — Истерический, хриплый смех вырвался из моей искалеченной души. — Ха-ха-ха… Ни у кого из вас… не получится…

Тьма накрыла меня с головой, но на этот раз она была не пустой. Она была полной моего последнего, горького смеха.

Где-то очень далеко, сквозь толщу боли, я услышала голос. Не ехидный шепот Мастамы, а другой. Твёрдый, обтесанный веками, полный невыразимой ярости и... чего-то ещё. Почти что человеческого отчаяния.

— НЕТ!

Это был голос Самаэля.

Тьма взорвалась светом. Не багровым и разрушительным, а ослепительно-белым, холодным и абсолютным. Это был не свет творения. Это был свет суда.

— Ты переступил черту, Отщепенец, — прогремел голос Самаэля, и от его звука трещала сама ткань реальности вокруг моей разорванной души. — Эта душа — моя. Её судьба — мой приговор. Не твой. Ничья больше.

Я ощутила, как ледяные копья внутри меня обратились в пыль от одного лишь прикосновения его воли. Агония сменилась оглушающей, пронзительной пустотой. Я была дырой, дымящимся кратером на месте собственной души.

— Леон! — властно бросил Самаэль. — Контейнируй. Стабилизируй. Собери всё, что осталось. Я не позволю ей исчезнуть. Она ответит передо мной.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем окончательно провалиться в беспамятство, были длинные, тонкие пальцы Леона, обвившие моё призрачное запястье. Их прикосновение было не холодным, а... странно тёплым. И бесконечно усталым. И тихий, полный горькой иронии ответ:

— Как скажешь, господин. Собирать осколки — наша основная специальность, не так ли?

Глава 15. Библиотека Расщеплённых Судьб

Сознание вернулось медленным, тягучим всплытием со дна безвоздушной пустоты. Не было ни тела, ни боли — лишь всепоглощающая тяжесть бытия. Гнетущая тишина нарушалась лишь далёким, едва уловимым шорохом, похожим на шелест бесчисленных старых страниц. Воздух был густым и спёртым, пах пылью столетий, засохшими чернилами и сладковато-горьким ароматом увядших роз и старого пергамента.

Отличное начало. Опять комната. Только на этот раз очень, очень большая и с литературным уклоном. Надеюсь, здесь есть буфет? Или хотя бы руководство «Как не сойти с ума, когда ты уже, по всей видимости, сошёл»?

Где-то в заоблачной вышине, среди бесчисленных полок, прозвучал едва слышный, очень глубокий вздох. Звук был таким древним, что от него заныла душа.

Я обрела способность видеть.

Я парила в центре зала, чьи масштабы не поддавались пониманию. Город, вселенная из книг. Стеллажи из тёмного, отполированного веками дерева уходили ввысь и вдаль, теряясь в туманной дали. Они ломились от томов, свитков, фолиантов всех размеров и оттенков. Свет исходил не откуда сверху, а от самих книг, мерцая тусклым, призрачным сиянием, которое не согревало, а лишь подчёркивало леденящий холод вечности.

Ну что ж, мой личный ад оказался библиотекой. Ирония судьбы, учитывая, что книги были моим единственным убежищем. Надеюсь, здесь есть раздел «Как пережить собственную смерть для чайников» с автографом автора.

Где-то на полке с «Хрониками великих разочарований» с глухим стуком упал толстый фолиант. Воздух сгустился, наполнившись запахом остывшего праха и... немого раздражения.Я резко обернулась, но между стеллажами никого не было. Лишь тени колыхались, словно живые. Одна из них, высокая и тонкая, на мгновение замерла, и мне почудилось, будто на меня смотрят два бездонных глаза цвета старого пергамента.

Я двинулась между стеллажами. Книги были подписаны странными, витыми символами, но я почему-то понимала их смысл. «Судьба рода Эллионов», «Хроники Угасшей Звезды», «Жизнь и Сновидения»...

О, личная библиотека Самаэля. Я так и знала, что у него вкус как у бухгалтера с обострённым чувством прекрасного к пыли.

На соседней полке тускло мигнул корешок какого-то тома и погас. Где-то совсем рядом послышался сдавленный смешок — молодой, почти мальчишеский, но тут же оборвавшийся, словно кто-то прикрыл рот рукой.

Меня неудержимо потянуло в один из нижних отделов. Что-то звало, как маяк. И вот я увидела его. Скромный, тонкий том в потёртом тёмно-синем переплёте. На корешке холодными серебряными буквами было вытиснено: «Мая Рей».

Что-то ёкнуло в моём призрачном естестве. Я потянулась к нему. Книга сама соскользнула с полки и оказалась в моих невесомых, прозрачных ладонях. Она была на удивление тёплой, почти живой.

Отлично, бестселлер «Дневник сумасшедшей: Хроники одного нервного срыва». Редактор — Самаэль, обложка — Леон. Надеюсь, внутри есть глава «Как пережить пять предложений руки и сердца и ни одного вменяемого.

Я открыла её. Страницы зашелестели, переворачиваясь сами, подставляя под невидимый взгляд самые яркие, самые болезненные моменты. Родители, Тео, авария, Самаэль, треснувшее небо, Леон, больница, Ноа... Я читала, и внутри копилось жгучее, яростное недоумение. Факты всплывали, но не как воспоминания, а как сцены из чужого дурного сна.

Нет, это просто смешно. Что это за сюжет? Сплошная истеричка бегает от одного загадочного мужчины к другому, а они смотрят на неё томными взорами или ледяным презрением. И что с её головой? То жертва, то чуть ли не богиня хаоса. Тот, кто это писал, вообще определился? И эти диалоги! «Я — шрам на реальности». Да кто в здравом уме так разговаривает?