Александра Беляева – Паутина смерти (страница 18)
Воздух в Библиотеке застыл, словно пропитанный ядом. Шелест страниц прекратился. Леон вздрогнул, будто его ударили. По лицам остальных Хранителей пробежала волна — боли, гнева, смущения. Даже каменная маска старшего дала трещину. Самаэль... в его взгляде, помимо льда, заплясали опасные искры. Лишь Хронос остался невозмутим, но и его внимание стало пристальным. Илиан выдохнул: «Вау...» — и в этом звуке было больше ужаса, чем восторга.
— Это один из вариантов, — холодно подтвердил Самаэль, и воздух вокруг него затрещал от мороза. Его взгляд, казалось, выжигал на мне клеймо.
— Другой вариант, — вмешался Хронос, его шелестящий голос прозвучал примиряюще, но без надежды, — позволить тебе самой выбрать новый том. Начать история заново. Без памяти. Без боли. Чистый лист. В мире, где нет ни Самаэля, ни Хранителей, ни... твоего мальчика.
— А третий? — спросила я, уже почти догадываясь, леденящая пустота нарастала внутри.
— Третий, — Самаэль сделал шаг вперёд, и пространство вокруг него искривилось, — вернуть тебя обратно. В твоё старое, искалеченное тело. В ту же точку. Довести начатое до конца.
— Снова мучиться? Спасибо, не надо. Я уже прошла квест «Выживание в дурке с бонусным уровнем «Электрошок от возлюбленного». Жду продолжения «Смерть в библиотеке».
— Или... — голос Самаэля стал тише и оттого страшнее, — переписать историю сама. Стать не шрамом, а... скальпелем. Моим скальпелем.
— И что, я должна выбрать? — мой голос прозвучал тихо, но ярость в нём была слышна отчётливо. — Между тем, чтобы стать чистым листом, снова стать вашей игрушкой или... стать орудием в его руках? Это и есть свобода воли? Вы предлагаете мне выбрать, в какой клетке я хочу сидеть?
— Нет, — его голос прозвучал тихо, но с абсолютной, не терпящей возражений властью. — Это — единственный выход. Ты — ошибка. Ошибки либо исправляют, либо... стирают.
И в этот миг я всё поняла. Поняла, что они все, даже Леон с его показной скорбью, видят во мне лишь объект. Проблему, которую нужно решить. Аномалию, которую нужно устранить. Они веками играли в свои игры, двигали судьбами, как фигурами, и даже сейчас, предлагая мне выбор, они на самом деле не давали его. Они предлагали мне лишь разные формы небытия.
Мой выбор только начинался.
Глава 16. Мой выбор.
Тишина в Библиотеке была не просто отсутствием звука. Она была веществом, вязким и тягучим, давящим на барабанные перепонки и саму душу. Воздух, густой от запаха вековой пыли и высохших чернил, казалось, впитывал каждый вздох, каждое биение сердца, которого у меня больше не было. Три пары глаз — ледяные буравчики Самаэля, бездонные колодцы печали Леона и усталые, как сам мир, очи Хроноса — были устремлены на меня. Я висела в центре этого треугольника, в сердце бесконечного архива всех мировых историй. А чуть поодаль, сливаясь с тенями между исполинскими стеллажами, стояли четверо моих молчаливых, прекрасных и вечно печальных «женихов». Их взгляды я чувствовала кожей — любопытство Эйлхара, холодную оценку Старшего, скрытое ожидание самого молодого — Илиана, и... пустоту. Где-то должен был быть пятый. Тот, кого не хватало для полного сета. Его отсутствие зияло тихой, но навязчивой дырой в реальности, словно пропущенная нота в знакомой мелодии.
«— Тогда можно мне просто уйти?» — мой голос прозвучал хрипло и устало, эхом затерявшись в бесконечных сводах, поглощенный ненасытной акустикой этого места. «— Раз я ошибка, то я согласна на стирание. Настоящее, окончательное. Я выбираю его. Дай мне небытие. Дай, наконец, покой.»
Леон, стоявший неподвижно, как изваяние, слегка вздохнул. Это был едва уловимый звук, но в нём читалась вся многовековая усталость мироздания.
«— Не вариант.» — В разговор снова вмешался Леон. Его бархатный, мелодичный голос, обычно полный лишь безмерной печали, на этот раз прозвучал с незнакомой железной твёрдостью. Он сделал шаг вперёд, его серебристые одежды мягко зашуршали. «— Стирание — это не уход. Это капитуляция. А ты... ты никогда не сдаёшься. Это твоё единственное постоянное качество.»
Леон вздохнул так, будто этот вздох копился несколько эпох. Его пальцы не потянулись к переносице. Вместо этого он поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо вечной печали, стояла незнакомая, жгучая обида. Казалось, мои слова больно ранили его, пройдя сквозь многовековую броню безразличия.
«— Это не сталь. Это отчаяние, — поправил он тихо, но чётко. — Но если тебе так удобнее — называй как хочешь.»
«— Но ты только что сказал, что я ошибка, и меня надо стереть?» — хрипло выдохнула я, чувствуя, как нарастает знакомое чувство бессильного гнева.
«— Я сказал, что ты — аномалия, — парировал Леон. — Аномалии либо исправляют, либо... изучают. Стирание — это решение Самаэля. Не моё.»
«— Вы так увлечены своей великой битвой за мою ниточную душу, — заговорила я вслух, и мой хриплый голос зазвучал громче, разрезая звенящую тишину архива, — что забыли спросить самое главное. Я спокойно гнила в своей «дурке». Мне там нравилось! Это был мой выбор, мой ад, купленный моей же ценой! Но вам обязательно надо было вломиться туда со своими советами, взглядами и ледяными приговорами! Вы создали этот цирк, а теперь заставляете меня, обычную человечишку, в нём выступать! Это омерзительно! Особенно ты, мой «женишок». Нашёлся тут рыцарь на серебристом коне. Лучше бы цветы мне принёс, как положено приличному призраку.»
Самаэль не пошевелился. Но воздух вокруг него звонко треснул, иней паутинкой пополз по ближайшим стеллажам, заставляя корешки книг неметь от внезапного холода. Его молчание было страшнее любого крика.
Леон вздрогнул, будто от щелчка. Эйлхар, стоявший за его спиной, подавил смешок, превратив его в приступ покашливания. Даже старший Хранитель недовольно поджал губы. Самый молодой, Илиан, даже прикрыл рот рукой, но по дрожанию его плеч было ясно — он едва сдерживает смех. Леон бросил в его сторону короткий, но уничтожающий взгляд, и тот мгновенно выпрямился, вновь надев маску отстранённой скорби. Но я поймала и другой взгляд — мимолетный, из самых глубин тени, где стоял Каэл. В его аметистовых глазах мелькнуло нечто — не одобрение и не порицание, а чистая, незаинтересованная констатация факта моего разрушительного влияния на их иерархию.
«— Дорогая, — произнёс Леон, и в его мелодичном голосе вдруг зазвучали несвойственные ему сухие, саркастичные нотки. — Напомню, это ты чуть не разорвала небо. Это ты впустила в себя хаос и призвала Мастаму, когда тебе показалось, что твой «солнечный бог» в опасности. Мы лишь... реагировали. Неуклюже. С опозданием. С раздражающим постоянством. Но не мы его начали. И «помолвка»... — он криво усмехнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме усталой горечи, — была всего лишь метафорой. Обязательством, данным
«— Дорогой, — с преувеличенной слащавостью протянула я, — пока ты тут носился со своей опекой, я в дурке нашла себе нового возлюбленного. Так что на тебя, моё солнышко непросветное, у меня времени больше нет. Ты слишком стар, скучен и вечно ноешь. Короче, ты уволен. Ты — мой бывший. Так что можешь не переживать, что я там натворю с небушком над твоей светлой головой. Просто сделай уже то, что должен был сделать давно — убей меня. От всего сердца прошу.»
Я нарочито сладко улыбнулась Леону, вкладывая в улыку всё своё отчаяние и ярость.
Леон замер. Казалось, даже вечный шелест страниц в Библиотеке затих, затаив дыхание. Его безупречная осанка сломалась, плечи под тяжестью её слов отчаянно поникли. В его глазах, цвета зимнего рассвета, погасла последняя искра надежды, и осталась лишь настоящая, неприкрытая боль — такая человеческая и такая отчаянная, что даже Самаэль нахмурился.