Александра Беляева – Паутина смерти (страница 20)
«— Ну же, — сказала я, обводя взглядом всех собравшихся, и в моём голосе снова зазвучал старый, добрый сарказм. — У вас есть пять минут, чтобы меня заинтересовать. Иначе я всё-таки выберу небытие. И вам придётся искать себе новую невесту для вашего скучного серебристого братства. Уверена, очередь из желающих выстроится аж до следующего измерения.»
Воздух в Библиотеке снова замер. Но на этот раз в нём витало не напряжение, а... предвкушение. Эйлхар ухмыльнулся. Старший Хранитель сохранял невозмутимость. Леон смотрел на меня с усталой готовностью. Самаэль — с холодным интересом. Хронос — с безмятежным принятием. А Каэл... Каэл просто растворился в тенях, его присутствие стало почти неощутимым, но от этого не менее весомым.
Даже у статуи-молчуна, Каэла, уголок идеального рта дрогнул на миллиметр. Возможно, это была игра света. А возможно — начало чего-то нового.
Воздух в Библиотеке застыл. Леон закрыл глаза, будто молясь о терпении. Эйлхар же, напротив, улыбнулся так, будто только и ждал этого вопроса.
«— О, милая, — прошипел он. — Начнём с меня. Я мастер в исполнении... долгов.»
Воздух в Библиотеке не просто застыл — он схлопнулся. Звенящая тишина стала плотной, вязкой, как смола. Даже призрачный свет, исходивший от корешков фолиантов, померк, поглощённый внезапно сгустившейся тьмой между стеллажами.
Леон закрыл глаза, будто молясь о терпении. Его пальцы сжали моё запястье так, что костяшки побелели.
«— Это была не просьба, Эйлхар, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной угрозой, что мурашки побежали по моей коже. — Это была её... неуместная шутка.»
«— Шутка? — Илиан, молодой Хранитель с синими прядями, до этого молча стоявший в стороне, сделал шаг вперёд. На его юном, почти мальчишеском лице играл восторженный, жаждущий зрелища огонёк. — Прозвучало как официальное приглашение! Я, например, уже записываюсь вторым номером. Или... — он бросил игривый взгляд на Эйлхара, — мы нарушим хронологию, старший брат?»
Эйлхар оскалился в усмешке, но в его глазах вспыхнуло нечто опасное.
«— Молчи, птенец. Твоя очередь не скоро.»
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страха — нет, это было что-то иное. Острое, пьянящее, почти забытое чувство власти. Я раскачивала лодку, и мне это нравилось. Я видела, как трещит их безупречный, вечный порядок, и от этого в моей мёртвой груди что-то ёкало.
«— Довольно.» — Голос Самаэля не повысился. Он просто разрезал пространство, как лезвие. Звук голоса был таким, что у меня в ушах зазвенело, а в висках застучало. Илиан мгновенно потупил взгляд, отступив на шаг назад. Эйлхар лишь медленно, с вызовом, скрестил руки на груди, но замолчал. — «Это не представление. И она — не ваша игрушка.»
Я фыркнула, пытаясь скрыть, как дрожат мои колени.
«— Ой, извините, я не знала, что у вас тут такие строгие правила насчёт групповых развлечений. Можно подумать, вы никогда не...»
Леон резко дёрнул меня за руку, заставив замолчать. Его лицо было бледным и напряжённым.
«— Хватит, — прошептал он, и в его шёпоте слышалась не злость, а отчаяние. — Просто... хватит. Ты не понимаешь, во что играешь.»
«— Я не играю, — выпалила я вслух, глядя прямо на него. — Я пытаюсь выжить. И если для этого нужно разобрать по косточкам ваше братство Хранителей, то я с удовольствием! Начнём с тебя, мой «женишок»? Или ты предпочитаешь, чтобы я начала с него? — Я кивнула на Эйлхара, чья ухмылка стала ещё шире. — Он, кажется, не против.»
Леон посмотрел на меня. И в его глазах я увидела не гнев, не обиду. Я увидела... усталость. Такую глубокую, такую древнюю, что её можно было измерять эпохами. И в этой усталости было что-то, от чего у меня внутри всё сжалось в ледяной ком.
«— Ты права, — тихо сказал он. — Это тюрьма. И я — твой тюремщик. И он, — кивок на Эйлхара, — и он, — на Илиана, — и даже он, — едва заметное движение головы в сторону растворившегося в тенях Каэла. — Мы все здесь — тюремщики. И ты ненавидишь нас за это. И я не вправе тебя винить. Но, Мая... — он сделал шаг ко мне, и его пальцы разжали моё запястье, чтобы мягко, почти невесомо коснуться тыльной стороны моей ладони. Его прикосновение было прохладным, как шёлк подземной реки. — Ты сама раскачиваешь стены своей же клетки. Ты провоцируешь хаос, который в конечном счёте поглотит в первую очередь тебя. Ты требуешь правды? Она проста. Ты — угроза. И мы здесь для того, чтобы либо нейтрализовать тебя, либо...»
Он запнулся.
«— Либо что? — прошептала я, чувствуя, как подступает знакомая волна паники. Моё сердце, которого не было, бешено колотилось где-то в горле. — Сделать из меня такого же тюремщика, как вы? Вечно грустного, красивого и мёртвого внутри?»
«— Либо найти способ сосуществовать, — закончил он, и его голос сорвался. — Но для этого нужны двое. А ты... ты выбираешь войну.»
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжалостные. Он был прав. Я знала, что он прав. Мои шутки, мои колкости — это были шипы, которые я выпускала, чтобы защититься, но они впивались в меня саму, заставляя кровоточить изнутри. Пустота нарастала, горький ком подкатил к горлу.
Я отшатнулась от него, от этого внезапного, невыносимого прозрения.
«— Я... мне нужно... — я задыхалась, хотя дышать мне было нечем. — Я не могу...»
Пространство вокруг поплыло. Бесконечные стеллажи, холодные лица Хранителей, пронизывающий взгляд Самаэля — всё это смешалось в кашу из ужаса и безысходности. Мне нужно было бежать. От них. От него. От самой себя.
Я развернулась и бросилась прочь, вглубь лабиринта из книг, не разбирая дороги. Мои ноги, невесомые и призрачные, несли меня вперёд по бесконечным проходам, где тени шевелились и тянулись ко мне своими холодными щупальцами.
«— Мая!» — донёсся до меня голос Леона, полный тревоги. Но я уже не останавливалась.
Я бежала, пока не упёрлась в глухую стену, заставленную фолиантами в чёрных, как ночь, переплётах. «Книги Забвения», — мелькнуло в голове. Я прислонилась лбом к холодному корешку одной из них, пытаясь унять дрожь в коленях и леденящую пустоту внутри.
Шаги послышались сзати. Медленные, чёткие. Я не оборачивалась. Я знала, кто это.
Он остановился в шаге от меня. Я чувствовала исходящую от него лёгкую прохладу, знакомый запах старых книг и чего-то ещё... горького, как полынь.
«— Оставь меня, — прошептала я в чёрный переплёт. — Просто... оставь.»
«— Я не могу, — так же тихо ответил Леон. — Ты знаешь, что не могу.»
Я обернулась к нему. Слёз не было — я, казалось, уже исчерпала весь их запас ещё при жизни. Но на душе было так пусто и холодно, что, казалось, ещё немного — и я рассыплюсь в прах.
«— Почему? — выдохнула я. — Почему именно я? За что мне всё это?»
Он не ответил. Вместо этого он медленно, давая мне время отпрянуть, поднял руку и коснулся кончиками пальцев моей щеки. Его прикосновение было таким же прохладным, как и всё в этом месте, но в нём не было ледяной жесткости Самаэля или вызывающей жары Эйлхара. Оно было... просто таким. Присутствующим.
«— Потому что ты — единственная, кто заставил меня снова что-то почувствовать, — произнёс он, и его голос был низким, сокровенным, предназначенным только для меня. — За всю мою бесконечную жизнь. Даже если это боль. Даже если это безумие. Это... лучше, чем ничего.»
И тогда во мне что-то надломилось. Вся моя броня из сарказма и злости, все мои шипы — рассыпались в прах. Я неловко, по-детски уткнулась лицом в его плечо. В серебристую ткань его одеяния, которая пахла пылью веков и тихой печалью.
Он замер на мгновение, будто не веря происходящему. Потом его руки осторожно, почти с благоговением обняли меня. Одна легла на мою спину, другая — на затылок, его пальцы запутались в моих волосах.
Мы стояли так посреди бесконечной библиотеки, у стены с книгами забвения — сломленный хранитель и его язвительная, потерянная пленница. Две сломанные вещи, пытающиеся удержать друг друга от окончательного распада.
«— Я не хочу войны, — прошептала я ему в плечо, и мои слова были едва слышны. — Я так устала.»
«— Я знаю, — его губы коснулись моих волос. Это был не поцелуй. Это было дыхание. Признание. — Я знаю.»
Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза, цвета зимнего утра, были полны такой неуместной, такой человеческой нежности, что у меня перехватило дыхание.
«— Дай мне шанс, — попросил он. — Дай
И я... кивнула. Потому что choicesу меня не было. Потому что это был единственный якорь в море хаоса, который мне предлагали.
Он медленно склонился ко мне. Я ждала, что его поцелуй будет холодным, как всё в этом месте. Но он был тёплым. Тёплым и горьким, как слёзы, которых у меня не было. В нём не было страсти Эйлхара или собственничества Самаэля. В нём была... жалость. К себе. Ко мне. К нам обоим.
И когда его губы коснулись моих, я не отстранилась. Я закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом прохладном, горьком утешении. Потому что иногда даже иллюзия выбора — уже выбор.