Александра Беляева – Паутина смерти (страница 21)

Его руки не сжимали меня, не пытались поглотить. Они лежали на моей спине и в моих волосах, дрожа от сдерживаемой силы, от страха сделать больно. Его прохлада была не ледяной, а освежающей, как вода после долгой жажды. Я чувствовала каждое движение его губ — медленное, вопрошающее, полное невысказанной боли и такой же невысказанной надежды. Он дышал неровно, его дыхание смешивалось с моим, и в этом была странная, жуткая интимность.

Я ответила ему. Не потому, что хотела, а потому, что иного выхода не было. Потому что в его прикосновении была та самая хрупкая уязвимость, которую он скрывал за маской вечного стража. И в этот миг он был не всемогущим Хранителем, а таким же потерянным, как и я.

Мы разомкнулись одновременно. Он прижал мой лоб к своей груди, и я слышала ровный, мерный гул — не биение сердца, а что-то иное, древнее и мощное, что было самой сутью этого места и его.

«— Я буду с тобой откровенен, — прошептал он мне в волосы. — Всегда. Обещаю.»

Я не ответила. Я просто стояла, слушая этот гул, чувствуя, как дрожат его руки. И понимала, что мой выбор только начинался. И что это будет самый страшный выбор в моей жизни.

Глава 17. Начало конца

Хронос протянул мне книгу. Тонкий, потрёпанный том в тёмно-синем переплёте был на удивление тёплым, почти живым. Я открыла его. На первой странице, под заголовком «Мая Рей», красовалась дата. День моей смерти. День, когда всё началось.

Воздух в Библиотеке застыл, густой и спёртый, наполненный шепотом миллионов незакрытых страниц. Пахло пылью столетий, засохшими чернилами и сладковато-горьким ароматом увядших роз. Я сделала глубокий вдох, которого мне не нужно было делать, и погрузилась в чтение. На этот раз — чтобы понять.

Страницы зашелестели, и я снова увидела тот день. Тот самый, проклятый, дождливый день. Но теперь я смотрела на него не изнутри, не глазами обезумевшей от горя девочки, а словно со стороны — отстранённо, холодно, как Хронос, читающий чужую судьбу.

Машина, мокрая от дождя, блестела под тусклыми уличными фонарями. Я видела своё лицо за стеклом — бледное, с расширенными от ужаса зрачками. Я видела лица родителей — спокойные, уставшие, ничего не подозревающие. И я видела его. Того самого водителя грузовика. Он не был демоном в человеческом обличье, как мне иногда казалось в кошмарах. Он был просто человеком — уставшим, вероятно, невыспавшимся, с потёртой термосом в руке. Он на секунду отвлёкся, чтобы поправить его... и этого оказалось достаточно.

Я замерла, ожидая. Ожидая, что вот сейчас из-за тучи вынырнет серебристая фигура Леона, чтобы отвести удар. Или что Самаэль материализуется посреди дороги и остановит время. Или что один из других Хранителей мягко отведёт наш автомобиль в сторону.

Но ничего не произошло.

Никакого вмешательства. Никакой судьбы. Никакого высшего замысла.

Была лишь цепь случайностей. Мокрая дорога. Уставший человек. Секундная невнимательность. И неумолимая физика.

Раздался оглушительный, отвратительный звук удара металла о металл. Стекло разлетелось на миллионы осколков, сверкнувших в свете фар, как звёзды. И затем — тишина. Глухая, давящая, нарушаемая лишь шипением пробитого радиатора и тихим, мерзким стуком капель дождя по искореженному железу.

Я ждала, что вот сейчас из теней выйдут они. Что появятся, чтобы подобрать мою разбитую душу, как ценную находку. Чтобы объяснить, зачем всё это было нужно.

Но и тут ничего.

Прошла минута. Две. С дальнего конца улицы послышался вой сирены. Мир продолжал жить, абсолютно равнодушный к маленькой личной трагедии, разыгравшейся на его обочине.

И только тогда, когда моё собственное, смертельно раненое тело сделало последний, судорожный вздох, я увидела его.

Он появился не из тени и не из света. Он просто был там, где его секунду назад не было. Леон. Он стоял под дождём, не обращая внимания на струи воды, стекавшие по его идеальному лицу и серебристым одеждам. Он смотрел на место аварии не с холодным любопытством Самаэля и не с отстранённой мудростью Хроноса. Он смотрел с... смущением. С глубокой, неподдельной, почти человеческой печалью. И с чем-то ещё... с чувством вины?

Что? — мысль пронеслась в моей голове, отстранённой и холодной. — Он опоздал? Или... он просто наблюдал? Все эти годы я думала, что это часть какого-то великого плана, а он... он просто пришёл после всего, как санитар на поле боя? Чтобы констатировать смерть?

Леон, стоявший рядом со мной в Библиотеке, сжал кулаки. Его лицо стало маской, но я чувствовала исходящую от него волну стыда и горя. Он слышал мои мысли.

— Мы... не всесильны, — тихо, с трудом выдавил он. — Мы не можем предотвратить каждую смерть. Не должны. Это нарушило бы ход вещей.

— Но вы же вмешивались! — выкрикнула я, отрываясь от книги. Картина аварии всё ещё стояла у меня перед глазами. — В мою жизнь! В моё безумие! Вы явились ко мне, когда я была в психушке! Вы пытались меня стереть! Почему тогда — можно, а предотвратить это — нельзя?

— Потому что твоя смерть была... обычной, — его голос дрогнул на этом слове. — Таких смертей — миллионы. Твоё же безумие... твоя связь с разломом... это было уникально. Это угрожало не одной жизни, а балансу в целом. Мы реагируем на угрозы системе, а не на... — он замолчал, не в силах договорить.

— На личные трагедии, — закончила я за него, и голос мой прозвучал плоским, мёртвым эхом. — Понятно. Приоритеты. Я просто была статистикой. Пока не стала проблемой.

Отличная система. Высший разум с приоритетами call-центра. «Извините, ваша смерть не является уникальным случаем, ожидайте, ваш звонок очень важен для нас».

Где-то наверху, среди стеллажей, кто-то тихо кхыкнул. Леон лишь сжал губы, но Хронос, стоявший поодаль, медленно покачал головой, и в его бездонных глазах мелькнула тень чего-то, похожего на усталую улыбку.

— Прискорбно, но метко, — проронил он своим шелестящим голосом.

Я снова посмотрела в книгу. Сцена менялась. Больница. Белые стены, запах антисептика. Я — бледная, худая, с пустым взглядом, привязанная к кровати. И он снова там. Леон. Он стоял в углу палаты, невидимый для врачей и санитаров, и смотрел на меня. И в его глазах была не просто печаль. Была мука. Была борьба. Он что-то бормотал себе под нос, словно споря с невидимым оппонентом.

О чём ты там говорил, мой грустный надзиратель? — мысленно спросила я, и мой внутренний голос прозвучал уже без злобы, лишь с горьким любопытством. — «Прости, дитя, но правила есть правила»? Или «какая досада, что её пришлось так надолго оставить в этом ужасе»?

— Я говорил, что это неправильно, — тихо, сквозь зубы, произнёс Леон, глядя в пол. Его плечи были напряжены. — Я... спорил. С Самаэлем. С другими. Я настаивал, что мы должны забрать тебя сразу. Что оставлять тебя в этом... в этом аду... жестоко. Бессмысленно. Но... — он сглотнул, — ...но они считали, что боль... что твоё страдание... это фильтр. Испытание. Что оно или сломает тебя окончательно, и тогда с тобой будет проще... или закалит, и тогда ты сможешь выдержать то, что ждёт впереди.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо вины, горел странный огонь. — Это была не просто жестокость. Для меня это было пыткой. Знать, что ты там, и не мог... не имел права... — Он оборвал себя, резко отведя взгляд, будто сказав слишком много. Слишком личного.

В библиотеке повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь навязчивым, едва слышным шелестом — словно сама Библиотека затаила дыхание, внимая нашему разговору.

Закалит. — мысль пронеслась холодной искрой. — Они сознательно оставили меня гнить в аду, чтобы посмотреть, сломаюсь я или нет. Как будто я подопытная крыса в лабиринте. А ты... ты спорил, но в итоге подчинился. Потому что «правила». Потому что «баланс».

Я посмотрела на Леона, и впервые за всё время я не видела в нём ни надменного хранителя, ни жениха, ни даже печального эльфа. Я видела солдата, который ненавидит приказ, но выполняет его. И от этого было ещё больнее.

— И что же? — спросила я, и голос мой сорвался на шёпот. — Я прошла ваше испытание? Я достаточно закалилась?

Леон поднял на меня глаза. В них не было ни победы, ни удовлетворения.

— Ты его превзошла, — прошептал он. — Ты не сломалась и не закалилась. Ты... изменила правила игры. И теперь мы все пожинаем плоды.

Поздравляю себя. Переход из статуса «крыса» в статус «непредсказуемый фактор, портящий многовековой эксперимент». Карьерный рост, ничего не скажешь.

На этот раз Леон вздохнул так, будто этот вздох стоил ему вековых усилий.

— Если бы это был эксперимент, исход был бы предрешён, — сказал он устало. — Ты же... ты внесла хаос в уравнение. И теперь нам всем приходится иметь дело с последствиями.

Страница с больницей медленно перелистнулась, уступая место новой сцене. Комната в лечебнице. Ночь. И... он. Ноа. Он пробирался через окно, его лицо озаряла та самая, солнечная, безумная улыбка.

И тут же, в углу комнаты, я увидела другого наблюдателя. Леона. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Ноа не с ревностью или гневом, а с... недоумением? С лёгким оттенком... интереса?

И что? Ты наблюдал и за этим? За нашими свиданиями? Делал пометки в блокнотик: «Объект проявляет аномальную привязанность к новому стимулу. Интересно, как это повлияет на её устойчивость к хаосу»?