Александра Беляева – Паутина смерти (страница 12)
В один из таких дней, после особенно жестокого приступа, я сидела на мягком полу, обхватив голову руками, и тихо, без эмоций, констатировала про себя:
— Я окончательно чокнулась. Официально. Диагноз подтверждён не только врачами, но и личным демоном-соблазнителем. Теперь можно ставить галочку и двигаться дальше. Куда? Наверное, в угол. Он мягкий.
В этом не было ни паники, ни отчаяния — лишь ледяная, беспросветная уверенность. Это был не крик души, а констатация факта. Окончательный приговор, который я вынесла себе сама.
Глава 12. Лепестки и сталь
Тишина в мягкой комнате была не просто отсутствием звука. Она была густым, вязким веществом, которым приходилось дышать. Прошло три дня? Пять? Время сплющилось в идеально белую, безвкусную лепёшку. Ничего не происходило, и это было самым ужасным, что могло произойти.
Мастама не появлялся. Его отсутствие беспокоило куда сильнее ядовитых шёпотов. Это затишье было зловещим, как замах перед ударом. Будто сама реальность затаила дыхание, готовясь к новому, окончательному разрыву.
Очередной «сеанс» с разноцветными капсулами оставил на языке привычное послевкусие ржавчины и тоски. Я сидела, уставившись в матовую, поглощающую свет стену, и вдруг поймала себя на мысли: а что, если попробовать не сопротивляться? Не пытаться вцепиться в эту жалкую пародию на реальность, а… отпустить. Принять. Позволить хаосу войти в себя — или выйти из меня.
Взгляд упал на небольшую, скучную трещинку в полу, похожую на все остальные в этом месте. Я сосредоточилась на ней. Не на том, чтобы её разорвать, а на том, чтобы… «перешить».
«Представь, что это всего лишь неудачный шов на истончившейся коже мира, — пронеслось в голове. — И у тебя в руках невидимая игла».
Голову сдавило тисками, виски загудели, из носа тёплой струйкой брызнула алая кровь. Я ощутила её солоноватый металлический привкус на губах, но не отводила взгляд. Трещина затрепетала, её грубые, серые края вдруг истончились, позолотились, стали мягкими и бархатистыми, словно лепестки. И из неё, с тихим, жутковатым шелестом, полезли… розы. Крошечные, идеальные алые розы, будто выточенные из запёкшейся крови и запредельной боли. Они заполнили трещину, превратив её в нелепый, сюрреалистично-прекрасный букет.
Где-то в углу комнаты, в самой тени, раздался едва слышный звук, похожий на сдавленный смех. Будто сама тьма нашла мою шутку забавной.
И в этот миг мысль, ясная и острая, как осколок стекла, вонзилась в самое нутро: «Я не сумасшедшая. Это всё вокруг меня окончательно и бесповоротно сошло с ума. И я… я могу с этим играть».
Гортанный, надрывный смех вырвался из горла, эхом раскатившись по мягким стенам. Он поглощал звук, но не мог поглотить этот рождающийся ужас-восторг. Он звучал так же безумно, как и всё происходящее, и от этого стало уже не до смеха. Стало… жутко. И от этого жутко интересно. С этого мгновения всё изменилось. Капитуляция стала оружием. Если это безумие — мой приговор, то почему бы не стать палачом, а не жертвой? Моя жизнь в этом аду мягких стен стала… выносимее. Или я просто перестала замечать, насколько она невыносима.
Прошло ещё несколько вылизанно-монотонных дней, но теперь они были наполнены тихими, безумными экспериментами. Я училась не останавливать трещины, а направлять их. Делать их красивыми. Пусть это была краска сумасшедшего, но холст был полностью в моём распоряжении. И именно в один из таких дней, во время обязательной прогулки, я снова встретила Ноа.
Он сидел на скамейке, весь такой же солнечный и нелепый на фоне унылого гравия и подстриженных кустов. Его взъерошенные волосы, цвета летней листвы и позолоты, казалось, излучали собственный свет, а широко распахнутые глаза сохраняли бездонную, чистую синеву, в которой, казалось, плавали обрывки настоящего неба.
— Привет! — его низкий, бархатный голос, такой неожиданный для его хрупкой внешности, прозвучал как приветствие из другого, здорового мира. — Я давно тебя не видел, где пропадала?
— О, знаешь, меня вдохновил местный интерьер, — хрипло ответила я, на лице сама собой появилась какая-то ржавая, забытая улыбка. — Устроила перформанс. Критики (в лице санитаров) оценили и подарили мне личную студию с мягкими стенами и звукоизоляцией. Ирония, да?
— Ого, — искренне удивился он, его глаза округлились. — А почему не сбежала? Это же скучно!
— Сбежать? Куда? В другую, ещё более скучную реальность? Спасибо, увольте. Луччше уж тут творить. Да и к тому же мама в детстве говорила, что психи опасны. Вот я и не стала спорить с этими психами. А ты где пропадал? Собирал материал для своего пантеона?
— Меня тоже заперли, — в его бархатном голосе впервые прозвучали ноты не детской обиды, а древней, неподдельной грусти. — Они пытаются убедить меня, что я не бог. И пичкают таблетками. Отнимают силы.
— Ну я же говорю — они тут все ненормальные, — я усмехнулась. — А я-то тебе верю. — Я сделала паузу, подбирая слова. — Представляешь, у меня, кажется, тоже кое-что появилось. Типа… суперсилы.
— Ого! — его лицо мгновенно просияло, вся грусть как рукой сняло. В его синих глазах вспыхнул неподдельный, детский восторг. — Покажешь?
— Я не могу её тебе сейчас показать, — честно призналась я. — Она пока… нестабильна. Склонна к спонтанному творчеству в стиле «психоделический апокалипсис».
— Ну ничего, — без тени разочарования ответил Ноа. — Покажешь потом. Я подожду. — Затем он посмотрел на меня пристальнее, и его взгляд внезапно стал не по-детски проницательным. — Нестабильна — это ты верно подметила, — Ноа склонил голову набок, изучая меня с видом учёного, рассматривающего особенно интересный и потенциально взрывоопасный образец. Его бархатный голос стал тише, заговорщицким. — Твоя сила… она похожа на дикого зверя. Запертого в клетку из костей и страха. Её нельзя приручить. Её нужно выпустить.
— Отличная метафора, — фыркнула я. — Прямо готова для моей будущей книги «Как выжить в сумасшедшем доме и не съесть соседа». Только я эту клетку, кажется, и есть. Выпустишь зверя — и где буду я?
— Ты станешь им, — ответил он с такой непоколебимой уверенностью, что у меня по спине пробежали мурашки. Не страха, а странного, щекочущего предвкушения. — И мы будем богами вместе. Не такими, как эти… — он презрительно махнул рукой в сторону бесцветного сада и безупречных стен клиники, — …а настоящими.
После той прогулки что-то сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Нас — солнечного безумца, верящего в свою божественность, и меня, паутину из трещин, пахнущую пеплом, — видимо, сочли идеальными соседями по несчастью. Или просто решили, что свести два хаоса вместе — это эффективный способ их локализовать.
Нас поселили в одну палату. Обычную, серую, с двумя койками, тумбочками и решёткой на окне. После мягкой комнаты это казалось почти роскошью.
— Ну что, — сказала я, швырнув свой тощий тюк с казённой одеждой на соседнюю койку. — Заселяемся в люкс. Вид на парковку, сосед-бог… Я надеюсь, ты не храпишь божественные гимны? А то я могу непроизвольно разорвать пространство-время во сне от восторга.
— Только если мне приснится что-то очень скучное, — серьёзно ответил Ноа, уже раскладывая по тумбочке невесть откуда взявшиеся камешки, пёрышки и кусок гранита, похожий на застывшее молоко. — А так я сплю очень тихо. Как бог.
Так началась наша новая, общая жизнь. Если это можно было назвать жизнью.
Сначала другие пациенты, те, что ещё шептались в столовой и на прогулках, стали нас избегать. Не то чтобы мы делали что-то пугающее. Мы просто… существовали вместе. Ноа мог часами говорить со мной о том, как устроена ткань реальности, а я в ответ ворчала что-то саркастичное и иногда, сама того не желая, заставляла трескаться пластиковую ложку или испаряться каплю супа на столе. Воздух вокруг нашей пары всегда был чуть гуще, чуть плотнее, отдавал озоном и тем самым сладковатым пеплом.
Потом стали побаиваться санитары. Их стеклянные, безразличные взгляды теперь скользили по нам быстрее, а заходить в палату для вечерних уколов они предпочитали по двое. Видимо, два безумия в одном помещении создавали некий синергетический эффект, коктейль, который был явно крепче рекомендуемой дозы.
А потом Ноа начал меня «лечить».
Это началось с малого. Однажды ночью я проснулась от того, что он сидел на краю моей кровати и держал мою руку. Его пальцы были удивительно прохладными.
— Твоя сила спит в крови, — прошептал он, и его глаза в полумгле светились не отражённым светом, а каким-то своим, внутренним, как у глубоководных существ. — Её нужно разбудить. Разорвать старые пути.
— Предлагаешь пустить кровь? — прохрипела я, ещё не до конца проснувшись. — Я думала, мы боги, а не вампиры из дешёвого романа.
— Не пустить, — поправил он меня с безмятежной улыбкой. — Перенаправить.
И он провёл ногтем по моему запястью. Остро. Больно. По коже выступила алая черта. Но вместо того чтобы закричать или оттолкнуть его, я застыла. Из пореза не сочилась кровь. Из него сочился… дымок. Тонкая струйка багрового тумана, которая пахла гарью, озоном и дикой, неукротимой свободой.