Александра Беляева – Паутина смерти (страница 4)

— Но разве она виновата в том, какой стала? Другое существо, его голос был подобен шелесту листвы под зимним ветром, мягко вмешалось:

— О, а этот вроде как за меня! — с безумной надеждой подумала я. — Может, устроим голосование? Поднимайте руки, кому не нравится апокалипсис!

На этот раз вздохнули уже трое. Даже каменное лицо пятого Хранителя дрогнуло, на лбу появилась едва заметная складка. Леон сжал переносицу.

— Именно поэтому её связь с телом необходимо оборвать, — холодно парировал Незнакомец. — Чтобы она продолжила свой законный цикл, не угрожая больше стабильности бытия.

Нить пульсировала, как раненое животное, переливаясь то тусклым серым, то алым светом. Я встала между своими спасителями и палачами, расправив невидимые крылья отчаяния.

— Я не аномалия! — мой голос сорвался в хриплый шёпот, но в нём впервые не было слёз. Сквозь него пробивалась сталь, острая и отчаянная. — Я — последствие! Плод вашего безразличия и чужой боли! Вы так стремитесь контролировать жизнь, что забыли — она состоит из страха, боли и выбора! И мой выбор — не уходить!

— Вы все, кто стоит выше, — вы смотрите на нас свысока, но не протягиваете руку! Вы позволяете нам гнить заживо в собственной боли, а потом приходите с ножом, когда вонь становится слишком сильной! Это не справедливость! Это трусость!Я повернулась к Нему, к этому воплощению холодной мощи.

— Твой выбор принесёт гибель тысячам. Ты — трещина в стекле. Сначала маленькая, но однажды всё оно разлетится на осколки.Тот Человек, чьи глаза были бездной, сделал шаг вперёд. Воздух затрещал от напряжения.

— Тогда найдите другой способ! — моё восклицание прозвучало как молитва, обращённая к серебристым существам. В моём голосе слышались отчаянная надежда и мольба. — Вы — Хранители? Так храните! Не обрезайте нить, а исцелите её! Если вы можете чинить небеса, значит, можете и это!

— Господин Самаэль, — начал один, обращаясь к тому.

— Ага, значит, этого красавчика зовут Самаэль? Звучно. Если бы он назвал своё имя раньше, мне было бы легче развесить плакаты «Разыскивается апокалипсис». Интересно, он демон или ангел? Или он просто... выносит мусор? Что ж, у него явно неблагодарная работёнка! — пронеслось у меня в голове.

На сей раз среагировал сам Самаэль. Он не повернул голову, но его взгляд, холодный и тяжёлый, скользнул в мою сторону. В его абсолютно чёрных, бездонных глазах на мгновение мелькнула искорка чего-то — не гнева, а скорее... скучающего презрения, будто он увидел надоедливую муху, жужжащую невпопад. Уголок его идеального рта дрогнул на миллиметр, но улыбки не последовало. Один из младших Хранителей, тот что с синими прядями, не сдержал тихого, изумленного вздоха.

— Господин Самаэль, возможно, в её словах есть правда. Мы веками обрезали нити, но никогда не пытались их... переплести заново.Один из существ, Леон, с печалью в глазах взглянул на Него.

— Ну же, Леон, настаивай! Подкати к нему, как настойчивый продавец ненужного хлама. «А вот не желаете ли, владыка, не стандартное решение вместо вечного покоя? Всего-то — переплести нить судьбы! Акция действует только сегодня!» Хоть бы купился, — отчаянно подумала я, чувствуя, как хрупкая надежда начинает пускать корни.

Леон, тот что первым заговорил, вдруг резко кашлянул, отвел взгляд и поправил складки на своем безупречном одеянии. Его невозмутимость дала трещину, словно он подслушал нечто крайне неуместное. Двое других Хранителей синхронно потупили взгляды, делая вид, что изучают узоры на собственных мантиях. Молодой фыркнул в ладонь. Лишь старший, пятый, сохранял полное спокойствие, но его взгляд на Самаэля стал чуть более настойчивым.

В стерильном воздухе палаты повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь монотонным пиканием аппаратов, отсчитывающих последние минуты моей старой жизни. Самаэль смотрел на меня своим бездонным взглядом, в котором, казалось, отражались руины миллионов таких же потерянных миров.

— Отказываюсь. Люди — это сплошная проблема. Они неисправимы. Режь нить, Леон. Исполняй свой долг. — Его голос прозвучал низко и безапелляционно, как скрежет надгробной плиты. Это был приговор.

Сказав это, он сделал легчайшее движение, будто собираясь раствориться в тени.

Даже если для этого придется стать той самой трещиной в их идеальном стекле!— Нет! — мой крик был не звуком, а вихрем, который заставил содрогнуться стены палаты. Аппараты завизжали тревожно. — Я вернусь! Я должна! Я хочу жить!

Я бросилась к своему телу, пытаясь вцепиться в эту тонкую нить, вернуться обратно, оживить её, доказать им всем, что я могу!

Но было поздно. Один из существ, взмахнул рукой, и в воздухе сверкнул тонкий серебристый клинок, холодный и безжалостный. Он пересёк нить.

Боль. Острая, режущая, разрывающая всё внутри. Я почувствовала, как что-то важное, последнее, что связывало меня с этим миром, оборвалось. Я больше не чувствовала своего тела. Я была просто клубком боли и осознания.

Я оглянулась на Самаэля, ожидая увидеть торжество в его бездонных глазах. Но нет. Он стоял, наблюдая за моей агонией с тем же холодным, клиническим, безразличным интересом, с каким смотрят на неудачный эксперимент.

— Забирайте её, — бросил он Леону, развернулся и растворился в тенях, как будто его и не было.

— Как всегда, сделал самое гадное и испарился. Этакий мистер «Я-не-при-чем»,— промелькнула у меня последняя саркастичная мысль, прежде чем Леон приблизился.

Леон подошёл ко мне. В его глазах не было злорадства, лишь бесконечная, уставшая печаль.

— Прости, дитя. Иногда милосердие — это вовремя отпустить.

Он протянул ко мне руку, и от неё повеяло холодом и забвением. На этот раз я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил даже на сарказм.

— Ну что ж... Кажется, это конец. Идеальный финал для неудачницы. Даже смерть у меня получилась кривой и косой,— подумала я, и это была моя последняя мысль.

Я закрыла глаза, готовая принять свою судьбу. Готовая к пустоте, небытию или, на худой конец, к свету в конце тоннеля.

Но ничего не происходило. Лишь тихий, мерзкий скрежет на грани слуха, будто кто-то точит когти о стекло моего сознания.

Я открыла глаза. Я всё ещё была в палате. Моё тело лежало неподвижно, но аппараты, до этого пищавшие тревожно, теперь издавали протяжный, монотонный гудок. Ровная линия на мониторе. Смерть.

«А где моя фееричная смерть? Что за беспорядок, позовите мне начальника»— едва успела я подумать.

Пятеро Хранителей синхронно вздрогнули, их взгляды встретились, и в них читался немой вопрос. Леон сжал переносицу пальцами, будто пытаясь прогнать начинающуюся головную боль. Молодой Хранитель потерял свою возвышенную скорбную маску, и на его лице промелькнуло чистейшее недоумение. Тот, что с синими прядями, беспомощно развёл руками. Старший же лишь глубже нахмурился, его взгляд стал изучающим.

— Она... не уходит, — произнёс один из них, и в его голосе, обычно таком мелодичном, прозвучали нотки недоумения.

— Нить оборвана. Связь разорвана. Она должна была исчезнуть, отправиться дальше, — сказал другой, беспомощно глядя на свои пустые руки, будто ожидая, что в них появится инструкция.

— О, отлично. Я не только аномалия при жизни, но и бракованный призрак после смерти. Надо же было облажаться на всех возможных уровнях существования, — подумала я, но даже внутренний голос звучал устало и безэмоционально.

Все пятеро снова синхронно вздрогнули. Леон сжал переносицу пальцами чуть явственнее.

— Кажется, у Леона заболела голова? Это всё от нервов, дорогой. У меня бы тоже она болела, если бы была такая дерьмовая работа, как сохранение мира и избавление его от мусора, который никак не уходит. Была бы я жива, поделилась бы таблетками.

Леон, будто уловив и этот душевный порыв, сжал переносицу пальцами так, что костяшки побелели. Его собранное выражение лица исказила лёгкая, но отчётливая тень страдания. Молодой Хранитель отвернулся, но по вздрагиванию его спины было ясно, что он сдерживает смех. Остальные трое сохраняли вид стоического спокойствия, но было видно, что их коллективный разум лихорадочно ищет решение возникшей проблемы.

В этот момент воздух в палате снова сгустился, и из тьмы, словно отвечая на их замешательство, материализовался Самаэль. Он выглядел... раздражённым. Его идеальные черты были искажены лёгкой гримасой досады, а в бездонных глазах плескалось холодное недовольство, словно он отвлёкся от очень важного дела.

— Что за задержка? — его голос, тихий и бархатный, теперь шипел, как лезвие, рассекающее воздух. — Почему она всё ещё здесь?

— Мы... не знаем, господин, — Леон опустил голову. — Процедура была проведена безупречно. Её душа должна была отправиться в цикл. Но она... закрепилась здесь. Якорь.

— То есть вы называете процедурой: взять нож и обрезать паутинку, бля, в таком случае, я не знаю где вы могли облажаться в такой «Идеально-сложной проведенной процедуре» — думала я.

Леон, будто уловив и этот душевный порыв, сжал переносицу пальцами чуть явственнее. Его собранное выражение лица исказила лёгкая, но отчётливая тень страдания. Казалось, он мысленно считает до десяти на каком-то древнем, забытом языке, пытаясь сохранить самообладание. Его молодой спутник фыркнул — короткий, сдавленный звук, немедленно замаскированный под покашливание, и отвёл взгляд в сторону. Остальные Хранители замерли в ожидании.