Александра Беляева – Паутина смерти (страница 6)
Я посмотрела на родителей. На мать, которая уже не плакала, а просто смотрела в пустоту выгоревшими глазами. На отца, который пытался говорить с врачами, но его голос срывался, и он лишь бессильно сжимал кулаки.
Они уже страдали. И будут страдать, даже если я исчезну. А если я вернусь... их боль не исчезнет, но, может быть, в их жизни снова появится смысл. Пусть я не буду помнить, почему им больно. Но я смогу подарить им улыбку. Смогу обнять. Смогу жить. Ради них. - Я подняла голову и встретилась взглядом с Самаэлем.
В моих глазах не было ни страха, ни ненависти. Лишь холодная, стальная решимость.
—
Леон резко выдохнул, и в его глазах блеснула не искорка надежды, а бездонная, всепоглощающая жалость. Он смотрел на меня так, будто видел все муки, что мне предстояли, и не мог ничего изменить. Остальные Хранители замерли в почтительном, но скорбном молчании. Самаэль же... его губы тронула едва заметная, холодная тень чего-то, что у обычных людей могло бы сойти за улыбку. Он кивнул, и в этом кивке была окончательность падающего топора.
— Кстати... ты знаешь, что мы слышим все твои мысли? Так отчётливо, словно собственные?Он сделал паузу, позволив этим словам разорвать мне сознание на клочки, а затем добавил с лёгкой, ехидной ухмылкой:
— И да... ответ на твой последний вопрос: можно. Но крайне не рекомендуется. Создает ненужную... напряжённость в коллективе.И в этой звенящей тишине один из серебристых существ, тот самый, что с синими прядями, тихо, почти невпопад, произнес:
Мозг взорвался. Вся кровь отхлынула от лица, оставив за собой ледяную пустоту. Все. Пятеро. Слышали. Всё.
Каждый саркастичный, каждый отчаянный, каждый унизительный внутренний комментарий пронесся в памяти, но теперь — озвученный, обнажённый, выставленный на всеобщее обозрение. Жар стыда, острый и обжигающий, на мгновение затмил даже ужас предстоящего забвения. Они не просто наблюдали за моей агонией. Они слушали мой внутренний цирк.
—
Я обернулась, пытаясь найти взгляд Леона, поймать тень насмешки в глазах Самаэля, но все они смотрели на меня с разными оттенками смущения, укора или холодного любопытства.
— Я... согласна... — начала я торопливо вслух, пытаясь загнать обратно вырвавшиеся наружу мысли. — Кажется, я не смогу выйти за вас, дорогие... — Затем мой взгляд упал на Самаэля. Истерика, стыд и отчаяние смешались в один коктейль, вырвавшийся наружу последней, безумной шуткой. — Извини, Самаэль, но ты слишком груб со мной всегда был, это наше второе свидание, а ты без цветов, как-то некрасиво.
«
Глава 5
Повислатишина, густая и звенящая, будто само мироздание затаило дыхание в ожиданиивердикта. Воздух в палате, и без того ледяной, промёрзший до самых молекул,сгустился до состояния алмаза, готового треснуть под давлением вселенскогонедоумения. Я не успела даже прошептать что-то в свое оправдание, зажатая втисках собственного идиотизма и всепоглощающего стыда.
Самаэльстоял неподвижно, и на его идеально бесстрастном лице впервые за всё время яувидела нечто иное, кроме холодного любопытства или презрения. Что-то награни... изумления. Словно он, повелитель апокалипсисов и разрушенных миров,впервые столкнулся с существом настолько абсурдным, что это выходило за рамкидаже его колоссального опыта. Его пучинные глаза, в которых тонули галактики,были прикованы ко мне.
И тогдаслучилось неожиданное.
Тихий,сдавленный звук, похожий на покашливание, раздался слева. Это был молодойХранитель, тот самый, что с синими прядями в серебристых волосах. Он прикрыл ротрукой, но его плечи предательски вздрагивали. Его миндалевидные глаза, полныевечной скорби, теперь блестели от слёз — но не печали, а самого что ни на естьнастоящего, человеческого смеха, который он отчаянно пытался подавить.
Леонобернулся и бросил на него взгляд, в котором укор смешивался с... облегчением?Его собственные идеальные брови слегка поползли вверх. Он медленно, оченьмедленно перевёл взгляд на меня, и в глубине его древних, печальных глазмелькнула тень чего-то, что можно было принять за усталую признательность.Словно мой идиотизм на секунду отвлёк Самаэля от желания меня стереть инапомнил всем присутствующим, что перед ними всё же человек. Пусть и крайненелепый.
Его взглядзадержался на мне на мгновение дольше, чем того требовала протокольнаявежливость, будто пытаясь разглядеть в этом нелепом человеческом существечто-то ещё, что-то, знакомое лишь ему одному.
Дажестарший, самый невозмутимый Хранитель, склонил голову, и уголки его губдрогнули в едва уловимом подобии улыбки.
Самаэль проследилза их взглядами. Его чёрные, бездонные глаза вернулись ко мне. Ледяноеизумление в них сменилось привычной холодной оценкой, но теперь в нейчувствовалась капля... заинтересованности? Не к человеку, а к феномену. Каномалии, ведущей себя непредсказуемо даже для него.
— Твоянаглость, — произнёс он наконец, и его бархатный голос, по-прежнемуобволакивающий и холодный, теперь звучал с оттенком... скучающего любопытства?— граничит с самоуничтожением. Ты стоишь на пороге небытия и торгуешься из-засвиданий и цветов.
— Ну,протокол ведь никто не отменял, — выдавила я, чувствуя, как сердце пытаетсявыпрыгнуть из груди. Голос мой звучал сипло и неуверенно, но я продолжила: —Даже на краю апокалипсиса стоит соблюдать приличия. Вы же Хранители, у васнаверняка есть правила этикета для... стирания душ.
На этотраз сдержанно вздохнули уже трое Хранителей. Леон прикрыл глаза, будто молясь отерпении, а молодой с синими прядями потирал переносицу, стараясь сохранитьсерьёзность.
— Правила,— парировал Самаэль, и в его голосе впервые прозвучала плохо скрываемаяусталость, — пишутся для тех, кто подчиняется логике. Ты же, кажется,существуешь вне её. — Он сделал шаг вперёд. Воздух снова затрещал, но уже нетак угрожающе. — Ты требуешь развития отношений? Хочешь знать нас лучше?Хорошо.
Он обвёлвзглядом Хранителей, и те замерли, выпрямившись, их вечная печаль на мгновениесменилась готовностью к приказу.
— Она —шрам. Аномалия. Но шрамы можно лечить, а аномалии — изучать, — его взгляд,тяжёлый и всевидящий, остановился на мне. — Ты получишь свой шанс. Но не нажизнь, которую ты знала. Ты забудешь всё, но твоя боль, твой гнев — ониостались в тебе на уровне инстинкта. Они притягивают хаос. Ты будешь жить, нопод наблюдением.
Леон,будто уловив мысль, снова сжал переносицу, но на сей раз в его жесте читаласьне боль, а смиренное принятие неизбежного. Он тихо вздохнул, и этот звук былполон предчувствия грядущей головной боли.
Но когдаего взгляд снова упал на меня, в нём не было ни капли смирения. Лишь тяжёлая,всепоглощающая усталость от веков, что ему предстояло провести со мной. Ичто-то ещё, глубоко запрятанное — крошечная искра чего-то, что могло бы статьинтересом, если бы не было задавлено грузом долга.
— Леон, —Самаэль повернулся к старшему Хранителю. — Она твоя ответственность. Ты будешьследить, чтобы её «творчество» не угрожало реальности. Обучай. Контролируй.Отчитывайся. Остальные, — его взгляд скользнул по остальным Хранителям, —окажут содействие. Возможно, её... уникальное восприятие... сможет оказатьсяполезным.
МолодойХранитель с синими прядями не смог сдержать лёгкого, одобрительного кивка. Двоедругих сохраняли стоическое спокойствие, но в их позах читалась готовностьпринять новый, пусть и абсурдный, вызов.
Самаэль впоследний раз посмотрел на меня. Его глаза, казалось, впитывали каждый моймускульный тремор, каждую эмоцию.— Надеюсь, твои шутки стоят того риска, который я на себя принимаю, оставивтебя существовать, — в его бархатном голосе снова прозвучала сталь, острая инеумолимая. — Потому что если нет... стирание покажется тебе милосерднойальтернативой тому, что я придумаю.
Он не сталдожидаться ответа. Тень сгустилась, поглотила его, и он растворился в ней,оставив после себя лишь запах озона, тяжёлое, невысказанное предупреждение иощущение щемящей пустоты.
В палатеповисла тишина, но теперь она была иной — не звенящей от ужаса, а напряжённой,полной неловкости и нового, странного ожидания.
Леонтяжело вздохнул, плечи его на мгновение поникли под тяжестью возложеннойобязанности, и подошёл ко мне. В его глазах по-прежнему читалась бесконечнаяусталость, но теперь к ней добавилась тень долга.