Александра Беляева – Паутина смерти (страница 5)

— Какой якорь? — Самаэль медленно обвёл взглядом палату, его взгляд скользнул по моему мёртвому телу, по родителям, которые уже неслись по коридору на оглушительный звук монитора, по стенам, пропитанным болью и отчаянием. Его взгляд остановился на мне. Он всматривался, и в его глазах что-то мелькнуло — не понимание, а скорее... узнавание неудобной, давно забытой истины. — А... Так вот в чём дело.

Он сделал шаг ко мне. От него пахло озоном и холодом космоса.

— Ты не просто призрак, — произнёс он, и его слова падали, как тяжёлые камни. — Ты — шрам. Шрам на реальности, оставленный твоей собственной яростью и болью тех, кто тебя любил. Твои родители... их горе, их невыплаканные слёзы, их чувство вины... оно приковало тебя к этому месту прочнее любой нити. Они не могут отпустить. И ты не можешь уйти.

— Прекрасно. Моя жизнь была обузой для них, а моя смерть стала тюрьмой для меня. Логично и по-семейному, — мысленно констатировала я факт.— Даже умереть нормально не могу, ну что за ничтожество?

Леон сжал кулаки, и тень боли скользнула по его невозмутимому лицу. Двое других Хранителей отвернулись. Молодой прошептал что-то, полное сочувствия. Старший же лишь склонил голову, словно признавая горькую правду. Самаэль же лишь медленно выдохнул, и в этом выдохе прозвучало самое настоящее, леденящее душу раздражение.

— Что это значит? — спросил Леон, и в его голосе впервые зазвучала тревога.

— Это значит, — Самаэль повернулся к нему, и его лицо вновь стало холодной, бесстрастной маской, — что стандартные процедуры не работают. Её нельзя отправить в цикл, как обычную душу. Её нужно... стереть.

В его руке материализовался тот самый серебристый клинок, что перерезал нить, но теперь он пылал чёрным, поглощающим свет пламенем. От него исходила такая мощная аура уничтожения, что даже стены, казалось, попятились.

— Это против правил, господин! — воскликнул Леон, и в его голосе впервые прозвучал протест. Остальные Хранители выстроились за его спиной, их молчаливая поза была красноречивее любых слов. — Полное стирание души... это...

— Это необходимость, — перебил его Самаэль, не сводя с меня ледяного взгляда. — Ты сам видел, на что она способна. Она — трещина. Если её не устранить, она разрастётся. Я не позволю этому миру пасть из-за одной несчастной, упрямой души.

Он поднял клинок. Воздух завизжал от концентрации силы.

...Я смотрела на лезвие, чувствуя, как моё призрачное естество начинает расползаться по швам от одной его близости. Страха не было. Была лишь горькая, циничная покорность.

— Стереть. Звучно... чисто. Лучше, чем гнить вечно в качестве семейного привидения, — подумала я и закрыла глаза. — Ну и ладно.

В этот раз Самаэль повернулся. Медленно, словно движимый неким холодным любопытством. Его пучинные глаза остановились на мне, и в их глубине, среди осколков разрушенных миров, вспыхнула искорка чего-то нового — не гнева, не раздражения, а ледяного, безразличного интереса. Словно он увидел в моей готовности к небытию нечто, наконец-то заслуживающее внимания. Уголок его идеального рта дрогнул на миллиметр, но улыбки не последовало. Лишь молчаливая оценка.

— Подожди!

Это был голос Леона. Резкий, полный неожиданной решимости. Самаэль замер, клинок застыл в сантиметре от моего лица. Он медленно повернул голову к Хранителю, и в его взгляде заплескалась опасная, тихая ярость.

— Ты осмеливаешься мешать мне, Леон?

— Мы не знаем, что будет, если ты сейчас это сделаешь! — голос Леона дрожал, но он не отводил взгляда. Его поддержали тихим, но твердым гулом остальные четверо. — Ты сказал — её нельзя отправить в цикл, но можно же хоть что-то придумать?

— Так, это мой шанс. Спасибо, дорогой и прекрасный Леон, ты будешь моим лучшим другом навечно. Сейчас я вам покажу актёрское мастерство,— пронеслось в голове, и я рванулась не к телу, а к Самаэлю. Он был источником этой силы, источником решения.

Леон замер на мгновение. Его безупречно скорбное выражение лица дрогнуло, сменившись на миг на легкое, почти человеческое изумление от такой наглой фамильярности. За его спиной один из Хранителей подавил удивленный возглас.

— Что мне сделать? — в моём голосе звучала уже не мольба, а решимость. — Какую цену заплатить? Позвольте мне жить! Прошу. Я согласна на всё!

Самаэль замер. Казалось, сама вечность притихла в ожидании его вердикта. Он медленно обвёл рукой палату, а затем жестом, вместившим в себя весь спящий город за окном и моих безутешных родителей, которых стала уводить сестра, от моего тела.

— Всё? — его губы тронула ужасающая, безразличная улыбка. — Хорошо. Цена — твоя память. Вся. Без остатка. Ты забудешь всё. Этот разговор, моё лицо, измену, боль одиночества. Ты забудешь, что видела, как треснуло небо. Ты вернёшься в то тело с чистым листом. И будешь жить обычной жизнью, которую для тебя выбрали твои родители.

— Забыть всё? То есть я заплачу за второй шанс тем, что снова стану той же идиоткой, которая его промотала? Ирония просто божественна. Наверное, это его почерк,— пронеслось в голове.

Леон сделал резкое движение, будто хотел что-то сказать, но сдержался, лишь сжав губы. Один из его товарищей, тот что с синими прядями, выразительно поднял брови, словно говоря «я тут ни при чем». Самаэль же, напротив, его ледяной взгляд на мгновение сверкнул чем-то вроде мрачного удовлетворения. Эта колкость лишь подтверждала его правоту.

— Да что с ними не так? Ещё немного, и я буду сомневаться в уровне развития так называемых Хранителей, они ну уж очень странные,— задумалась я над уровнем их интеллекта.

На этот раз молчание Хранителей стало оглушительным. Все пятеро переглянулись, и в их идеальных, печальных глазах читалось редкое единодушие: полная и безоговорочная растерянность перед человеческой иррациональностью. Казалось, они мысленно листали древние фолианты в поисках раздела «Что делать, если подопечный называет вас странными?» и не находили ответа. Леон сделал небольшую паузу, прежде чем заговорить, и в этой паузе висела вся многовековая тяжесть их непонимания к смертным.

Мой взгляд упал на тонкую, вновь зародившуюся нить, только начавшую заново расти. Её свет был так слаб, что казалось, одно лишь моё дыхание может его погасить. В нём пульсировала вся моя боль, весь мой гнев, вся моя любовь. Всё, что делало меня мной.

— А они? — кивнула я в сторону родителей. — Они будут помнить?

— Их память останется с ними. Со всеми её ранами.

— Твои родители, — продолжил Самаэль, и его бархатный голос зазвучал сталью, — уже выбрали тебе будущее. Они нашли тебе... мужа. Достойного, обеспеченного мужчину, который позаботится об их проблемной дочери. Ты вернёшься, и твоя жизнь пойдёт по накатанной колее. Смирись. Это — твоя плата за любовь.

— Муж? Какой-то обеспеченный мужик? То есть я не только потеряю память, но и стану куклой в чужих руках? Звучит как кошмарный сон. Но... это лучше, чем небытие. Наверное, — подумала я, и мысль эта была горькой, как полынь.

Леон снова сжал переносицу. На этот раз жест выражал не боль, а глубокую, безысходную скорбь. Он понимал всю чудовищность предложения, но видел и то, что альтернатива ему — полное уничтожение.

— Я не хочу замуж за кого-то менее красивого, чем эти пятеро эльфов, — продолжила я свои размышления. — Интересно, а выйти замуж сразу за пятерых в мире привидений, это нормально?

Молодой Хранитель, стоявший позади Леона, фыркнул так громко, что это уже нельзя было списать на кашель. Он тут же сделал вид, что подавился собственным рукавом. Леон вздрогнул, как от пощечины, и его идеальная осанка на мгновение сломалась. Даже старший, самый невозмутимый Хранитель, слегка покачнул головой, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее усталую улыбку. Самаэль же лишь медленно, с ледяным презрением, перевел взгляд с меня на Леона, будто обвиняя его лично в моей неисправимой глупости.

Жестокий выбор. Вернуться к жизни ценой собственной истории или остаться здесь, в подвешенном состоянии, зная правду, но никогда не смочь её изменить.

Ледяная пустота сковала меня. Забыть, что родители на самом деле любят меня. Стать снова той несчастной Маей, которая бежала под колёса?

Я закрыла глаза. Вспомнила отца, сломленного горем. Мать, молящую о прощении.

Глубокий, леденящий вздох наполнил лёгкие. Я закрыла глаза, в последний раз увидев перед собой не багровое небо, а сломленные фигуры родителей.

— Твои родители, — продолжил Самаэль, и его бархатный голос зазвучал как последний приговор, — будут помнить, как их дочь умерла у них на руках. Они будут помнить каждый день, прожитый без тебя. Они будут винить себя до конца своих дней. И ты, вернувшись, не сможешь понять, почему в их глазах столько боли. Ты не сможешь их исцелить, потому что не будешь знать, от чего. Ты будешь жить в доме, полном теней, и не будешь знать, почему тебе там так холодно. Вот цена. Твоя жизнь — за их вечное горе. Согласна?

— О, так это не просто сделка. Это настоящая психологическая пытка для всех участников. Гениально и подло. Он явно наслаждается этим, — пронеслось в голове.

Леон сжал кулаки, и на его лице промелькнула тень настоящего страдания. Он опустил голову, не в силах смотреть ни на меня, ни на Самаэля. Остальные Хранители стояли, опустив взгляд, их позы выражали глубочайший дискомфорт и несогласие. Они были созданы, чтобы облегчать страдания, а не усугублять их. Молодой Хранитель даже сделал шаг назад, словно отстраняясь от жестокости предложения. Самаэль же лишь склонил голову набок, с холодным, почти академическим интересом наблюдая за моей реакцией, словно ждал, в какой момент я сломаюсь.