Александра Александрова – Лунгу. О любви (страница 2)
Когда Ярий ушел в свою тёплую нору, лес будто вымер. Лягушонок долго бродил по холодной траве, подыскивая место, где сможет дождаться первого снега. Лапы плохо слушались, от холода всё тело наливалось свинцовой тяжестью, подступал сон, но упрямое желание увидеть первую снежинку толкало его вперед.
Однажды вечером Лунгу случайно забрёл в чей-то двор. Ощутив запах нагретых шпал и дыма, лягушонок глубоко вдохнул. Тёплые воспоминания о лете промелькнули в его голове.
Он замер. Совсем рядом послышались шаги и девичьи голоса.
– А я тебе говорю, нельзя в баню после полуночи! – громко заявила первая. – Поговаривают, что не сможешь выбраться!
Скрипнула дверь.
– Амелия, подожди меня! Но время-то ещё есть? Ещё не полночь? – девочка помладше оглянулась в темноте осеннего вечера и резко забежала в открытую дверь, тут же прикрыв её за собой.
Лунгу допрыгал до порога и ловко протиснулся в щель.
Запах дерева стал ещё сильнее. К нему примешались ароматы смолы, берёзовых веников и сушёного зверобоя.
Впереди оказалась ещё одна дверь. Из-под неё пробивалась узкая полоска тёплого света, а вместе с ней наружу тянулся густой пар.
За дверью журчала вода, слышались голоса.
Лягушонок терпеливо ждал. Его всё сильнее клонило в сон. День выдался холодным, но снега всё ещё не было.
Через некоторое время голоса стихли. Дверь распахнулась, и наружу хлынул горячий пар, пахнущий мылом и полынью.
Лунгу мгновенно стряхнул сон и одним прыжком оказался внутри.
Дверь за ним закрылась. Свет погас.
Лишь слабый лунный луч пробивался через маленькое окошко.
Постепенно глаза привыкли к темноте. Лягушонок различил печь, полок, бочку с водой, вёдра и тазы.
В бане было жарко, но сквозь щели в полу тянуло приятной прохладой.
Только теперь Лунгу с облегчением выдохнул и пролез в глубокую расщелину в полу под полоком.
Глава 2
Первый снег всегда кажется чудом. И совсем не важно, сколько тебе лет.
Крупные хлопья медленно опускались с пасмурного неба, ложились на промёрзшую землю и постепенно укрывали её белым покрывалом.
Амелия и Розалия выскочили во двор в маминых и папиных галошах. Косички после школы растрепались, щёки раскраснелись от мороза, а поверх домашней одежды были накинуты голубые халаты с огромными ромашками.
Девочки бегали по тропинке, ловили снег высунутыми языками и звонко смеялись. Между ними носилась лохматая Умка. Снежинки оседали на её чёрной шерсти и тут же таяли от тепла разгорячённого бегом тела. Мама выглянула в окно, собираясь позвать детей домой. Уже набрала воздуха в грудь, чтобы окликнуть их, но вдруг замолчала. Она замерла и так и осталась стоять у окна, наблюдая.
За смеющимися дочерьми. За счастливой собакой. За первым снегом.
Дни становились короче, а сугробы – всё выше. Иногда Умка зарывалась в снег и нетерпеливо поджидала, пока кто-нибудь выйдет из дома. А потом с радостным лаем вылетала из засады и со всего размаху сбивала свою жертву в сугроб. Тогда во дворе раздавался либо звонкий детский смех, либо усталое, напускное сердитое: – УМКА!
Но почти сразу строгий окрик сменялся улыбкой, а чья-нибудь ладонь обязательно трепала Умку по макушке.
Девочки, закутавшись в те же халаты с ромашками, осторожно шли по заледеневшей тропинке к бане. Старые валенки скользили по насту, и обе то и дело смешно взмахивали руками, стараясь удержать равновесие.
Луна и звёзды отражались в снегу, отчего казалось, будто это холодное свечение идёт сразу отовсюду.
В бане было совсем иначе. Тёплый жёлтый свет ложился на чёрные шпалы, пахло смолой, веником и паром. Розалия трижды плеснула водой на каменку и забралась на полок. Амелия сидела на лавке и намыливалась дегтярным мылом.
Вдруг мыло выскользнуло из рук и юркнуло под полок. Она наклонилась. Пригляделась. И пронзительно вскрикнула. Да так, что Роза резко вскочила и со всего размаху ударилась головой о низковатый потолок.
Амелия запрыгнула на полок. Продолжая прерывисто дышать, она с ужасом посмотрела вниз. Потом – на перепуганную сестрёнку.
– Там… – она сглотнула подступивший к горлу ком, – лягушка.
– СКОЛЬКО МОЖНО, АМЕЛИЯ! – Розалия обиженно приложила ковшик с холодной водой к месту ушиба. – Ты испугала меня, этого несчастного лягушонка и себя! Слезай, я хочу полежать.
– Как я слезу? Он же там! – возмущённо сказала Ами.
Пришлось Амелии домываться прямо на полоке. Закончив, она пулей выскочила из бани вслед за сестрёнкой.
Утром во дворе началась настоящая экспедиция. Девочки натянули огромные шапки-ушанки, валенки почти до колен, тёплые болоньевые штаны и яркие шарфы. Вооружившись папиным молотком, длинным гвоздём и метлой, они вместе с Умкой отправились к пруду. Спасать незваного гостя.
Умка первой прокладывала дорогу, весело разбрасывая вокруг сверкающий снег. Добравшись до пруда, девочки расчистили лёд и долго ковыряли его гвоздём и молотком, пока наконец не пробили небольшую прорубь. Собака тем временем носилась по гладкому льду, скользила, смешно падала в сугробы и снова вскакивала под звонкий хохот сестёр.
Когда всё было готово, Розалия отправилась прямиком в баню.
Лунгу не боялся. Он давно был готов выйти наружу, но баню каждый вечер запирали, а протиснуться в щель при открытых дверях ему не хватало решимости. Все эти дни он прятался в сухих берёзовых листьях под полоком, ловко ловил мокриц и смотрел сквозь закопчённое окошко на холодное серое небо. Сложно было вообразить то, чего никогда не видел: что там, за стеклом, с небес бесшумно летят миллионы белых снежинок.
Он даже не шелохнулся, когда Розалия медленно шагнула в полумрак бани. Девочка аккуратно пошарила под деревянным полоком, нащупала мягкое лягушачье тельце, на миг отдёрнула руку, но тут же бережно сжала Лунгу в ладонях.
Амелия нервно ждала снаружи и периодически заглядывала внутрь.
– Взяла! Давай коробку! – радостно окликнула её Роза.
Амелия поспешно подала небольшую картонную коробку, на дне которой лежало мягкое полотенце.
Розалия внимательно присмотрелась к лягушонку:
– Ами, это же тот самый лягушонок, которого ты испугалась в августе! Ха-ха, да он тебя преследует!
– Опять ты шутишь! Не говори глупостей, Роза! – возмутилась Амелия и торопливо попятилась. – Идём скорее, а то замёрзнет!
– Не бойся, дружок, мы доставим тебя домой! – прошептала Роза и прикрыла крышку.
Лунгу оказался в полной темноте. Но страха не было. Сквозь картон он слышал радостный лай собаки, звонкие голоса девочек и хруст снега под их валенками.
Вдруг всё стихло. Коробка перестала качаться. Крышка откинулась.
Лунгу зажмурился: мир вокруг вспыхнул таким ослепительным светом, что резануло глаза.
Он осторожно приоткрыл один глаз. Перед ним стояли девочки, а рядом, тяжело дыша, подпрыгивала собака, пытаясь дотянуться до него влажным носом.
– Умка, ну не надо! – рассмеялась Розалия, удерживая поводок.
Лягушонок открыл оба глаза. Воздух пах невероятной, звенящей чистотой. Всё вокруг сияло такой белизной, словно пруд и берег превратились в одно огромное пушистое облако.
Лунгу прыгнул. С первой попытки преодолеть высокий край коробки не удалось, но с третьей он перевалился наружу и мягко провалился в сугроб.
Холодный… И невероятно красивый.
Снежинки искрились на свету. Глаза слезились от блеска, но Лунгу не мог оторвать взгляда от этого чуда.
Розалия присела на корточки, так близко, что лягушонок разглядел россыпь тёмных веснушек на её носу:
– Иди в пруд, дружок. Тут ты замёрзнешь, а там, на дне, тепло. Зароешься в ил и дождёшься весны!
Она осторожно подтолкнула его ладонью к самой кромке проруби.
Лунгу посмотрел на Розу, на Амелию, на любопытную морду Умки. Ещё раз оглядел ослепительный белый мир – и толкнулся лапками.
Ледяная вода обожгла тело лишь на мгновение. На глубине действительно было тихо и тепло. Он опустился на самую глубину, коснулся мягкого ила и замер, чувствуя, как сверху, сквозь толщу льда, девочки и собака ещё немного смотрят ему вслед, а потом убегают прочь по сугробам.
Но удержаться на дне он не смог.
Лунгу вынырнул обратно на ослепительный свет. Ему хотелось испить этого чуда сполна.
Вот он прыгает по пушистым сугробам, оставляя крошечные следы. Вот скользит по зеркальному льду. Вот ловит языком искрящиеся снежинки и смотрит вверх, в бескрайнее небо, осыпающее землю миллионами белых звёзд.
Тело постепенно сковывал мороз, лапки становились тяжелыми, но внутри пылал восторг. Казалось, никогда прежде он не был так счастлив.