Александр Зубов – Алый прицел (страница 3)

Учительница — Марья Ивановна, маленькая сухая женщина с голосом, напоминающим скрип несмазанной телеги, — монотонно вещала про восстание декабристов. За окном моросил дождь. Обычный день. Скучный, серый, совершенно обычный.

А потом за окном стало краснеть.

Сначала я подумал, что это солнечный закат, хотя время было всего два часа дня. Потом — что у меня началась мигрень, потому что перед приступами у меня иногда плывет зрение. Но цвет становился все насыщеннее, багровее, словно кто-то огромный пролил банку красной краски на небо.

Учительница не успела договорить фразу. Кто-то на первом ряду вскрикнул — тоненько, по-щенячьи. Кто-то упал со стула. Я повернул голову к окну и увидел, как в воздухе танцует алая пыль. Тонкая, как туман, но живая. Она закручивалась в спирали, опускалась вниз, поднималась к потолку, проходила сквозь стёкла, сквозь стены, сквозь одежду, как будто их не существовало вовсе.

Одна частица коснулась моего века. Я зажмурился. На секунду показалось, что веко обожгло — то ли холодом, то ли жаром, я не понял.

— Не дышите! — закричал Даниил. Он всегда был самым сообразительным. — Закройте рты! Это аэрозоль!

Но было поздно. Кто-то чихнул. Кто-то всхлипнул. По коридору кто-то заорал — дико, страшно, так, будто его режут. Потом раздался хруст — будто сломали парту. Или не парту. Или не сломали, а разорвали. Потом ещё один крик, но уже не человеческий. Низкий, горловой, будто лаяла огромная собака, у которой сломали голосовые связки.

Я открыл глаза. На меня никто не смотрел. Учительница лежала на полу, схватившись за грудь, и её зрачки… её зрачки расширялись, становясь чёрными и бездонными, занимая почти всю радужку. Она хрипела. Из носа у нее текла тонкая струйка крови. А у Тимохи я заметил красную точку в глазу. Маленькую, яркую, как лазер от указки. Она пульсировала в такт его сердцебиению.

Он улыбнулся. Но это была не его улыбка. У Тимохи улыбка всегда была кривая, добрая, с ямочкой на левой щеке. Эта улыбка была прямой, хищной, будто пасть, которая собиралась рвать добычу.

— Саша, — сказал он чужим голосом. Голос был его, но интонации — нет. В них появилась тягучесть, опасная плавность. — А где Артём? Я хочу с ним поиграть.

Он наклонил голову набок, как собака, которая услышала ультразвук. Красная точка в его глазу мерцала.

В моей голове пронеслось: «Это не Тимоха. Это уже не Тимоха». Я знал это так же точно, как знал, что дважды два — четыре. Друг умер. Или не умер, но его больше не было. Осталась только оболочка, внутри которой поселилось что-то красное и голодное.

А потом дверь класса вылетела с петель. С петель, Карл. Я даже не знал, что это возможно — чтобы дверь с мясом вылетела из косяка, оставив щепки на полу.

На пороге стоял наш физрук. Здоровенный мужик, который мог отжаться сто раз, подтянуться двадцать и пробежать кросс, не запыхавшись. Обычно он был добродушным, шутил про футбол и давал нам играть в волейбол, когда не хотелось бегать. Но сейчас его глаза были пустыми. Ни красных точек, ни зрачков. Только белки, налитые кровью, красные, как у вампира из дешёвого ужастика. Изо рта капала слюна, длинная, тягучая, как сопли. Он не моргал.

Он не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд и схватил первую попавшуюся девочку за волосы. Это была Настя Сидорова, тихая отличница, которая всегда сидела на первой парте.

Я никогда раньше не бегал так быстро.

Глава

III

. Бегство

Я никогда раньше не бегал так быстро.

Каждый шаг давался через «не могу», через жжение в икроножных мышцах и предательское дрожание в коленях, но я бежал. Словно внутри меня включилась какая-то древняя, животная кнопка, о существовании которой я раньше даже не догадывался. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и мне казалось, что еще немного — и я просто захлебнусь собственным пульсом. Рюкзак больно бил по спине, при каждом шаге впиваясь лямками в плечи, но я не мог его скинуть — там был телефон, ключи и тот самый шоколадный батончик, который мать положила утром со словами «перекусишь на большой перемене». Сейчас эта забота казалась чем-то из прошлой жизни, из какой-то неправдоподобно далекой и счастливой эпохи, когда главной проблемой была контрольная по алгебре, а не то, успеешь ли ты добежать до спасительной двери.

Какая теперь перемена.

Мы с Даниилом выскочили в коридор первыми. Я даже удивился, как быстро среагировал мой друг — обычно Даниил всегда медлил, обдумывал решения, взвешивал, но сейчас в его глазах я увидел ту же слепую, первобытную панику, что, наверное, плескалась и в моих. Остальные либо замерли в оцепенении, либо уже корчились на полу, хватаясь за грудь или за лицо. Я краем глаза заметил Свету из 11 «Б» — она сидела, прислонившись к стене, и смотрела в одну точку невидящими глазами, из уголка ее рта тянулась тонкая ниточка слюны. А за ней, ближе к учительскому столу, двое парней из младших классов катались по полу, сжимая головы ладонями, и издавали такие звуки, которые я не слышал никогда в жизни — не то плач, не то вой, не то молитва на неизвестном языке. Я не оглядывался. Не мог. Я знал, что если увижу еще кого-то из знакомых в таком состоянии, мои ноги просто откажутся бежать.

Коридор школы имени Льва Толстого превратился в ад.

В прямом, не метафорическом смысле этого слова. Горели лампы под потолком, мигая через одну, и этот неровный, пульсирующий свет резал глаза, превращал привычные тени в танцующие силуэты чудовищ. Пол был усыпан бумагой, вырванными из тетрадей страницами, чьими-то очками, одиноко лежащей кепкой и россыпью шариковых ручек, которые кто-то в панике выронил из пенала. Из раздевалки, мимо которой мы пробегали, доносился глухой ритмичный стук — будто кто-то бился головой о кафель. Снова и снова. Без остановки, без криков, без мольбы о помощи — просто тяжелый, монотонный звук, от которого у меня сводило зубы. Я представил себе эту картину на долю секунды и тут же пожалел об этом. Там был наш завхоз, дядя Саша, здоровый мужик лет пятидесяти, который всегда носил с собой газету «Спорт-Экспресс» и рассказывал анекдоты. Теперь он бился головой о плитку.

— Сюда! — Даниил потянул меня за рукав в боковой проход, к лестнице запасного выхода. Его голос сорвался на петушиный фальцет, и в другое время я бы обязательно пошутил по этому поводу, но сейчас шутки умерли вместе с тишиной. Он схватил меня за запястье так сильно, что я почувствовал, как его ногти впиваются в кожу через рукав толстовки. — Сюда, быстрее, слышишь?

Я споткнулся о чью-то сменку — белые дешевые китайские кроссовки, которые валялись прямо посередине прохода, будто их владелец просто исчез в воздухе в тот момент, когда делал шаг. Моя нога запуталась в шнурке, я потерял равновесие, руки инстинктивно вылетели вперед, и я едва не улетел носом в пол, но в последний момент успел ухватиться за железный косяк двери. Ладонь обожгло холодом и ржавчиной, но я удержался. В голове крутилась одна и та же мысль, короткая, как выстрел, жесткая, как удар: «Тимоха больше не Тимоха». Мой друг, с которым мы сидели за одной партой три года, с которым мы списывали друг у друга на контрольных, делились наушниками и смеялись над тупыми мемами, теперь катался по полу с черной пеной у рта. Или, может быть, уже не катался. Я не хотел думать о том, что он теперь делает.

Мы влетели в лестничную клетку. Здесь пахло по-другому. Железные перила с облупившейся краской, бетонные ступеньки, выщербленные временем и тысячами ученических ног, запах хлорки, которой каждое утро мыла полы техничка тетя Зина, и запах страха. Знаете, страх имеет запах. Это сладковато-горький, металлический привкус во рту, который смешивается с потом и адреналином, и кажется, что воздух вокруг становится плотным, как кисель. Дверь на первый этаж была приоткрыта. Из щели сочился красноватый свет — тот самый, от пыли. Или от крови. Я уже не был уверен, что это была пыль.

— Стой, — прошептал Даниил, выставляя руку вперёд, и я чуть не врезался в его ладонь лицом. Он замер, как охотничья собака, почуявшая дичь, даже дышать, кажется, перестал.

Я замер тоже. Прислушался.

Сначала ничего не было слышно, кроме моего собственного пульса, который отдавался в висках тяжелыми, болезненными толчками. Но потом я различил. Снизу, из-за той самой приоткрытой двери, доносилось тяжёлое дыхание. И шаги. Не бег — нет. Медленные, тяжёлые, с волочением ног. Будто кто-то тащил за собой мешок с цементом, набитый мокрым песком, или, может быть, человеческое тело. Шарк... пауза... шарк... пауза. Я представил себе, как ноги этого существа сдирают кожу с бетона, и меня затошнило.

— Тупик, — одними губами сказал я, даже не спрашивая, а утверждая.

Даниил кивнул. Он тоже понял. Это был не «Целик» — те двигались быстро, плавно, хищно, как акулы в мутной воде. Их движения были красивыми, если можно так сказать о чудовищах — текучими, экономными, смертоносными. Тупик был другим. Тупым. Медленным. Но от этого не менее страшным. Я слышал от старших, от тех, кто уже сталкивался с ними в предыдущие дни (хотя какие там «предыдущие», все началось сегодня утром, но казалось, что прошла вечность), что если Тупик тебя заметит — не уйдёшь. Он будет идти сквозь стены, если понадобится. Он будет пробивать бетон головой, ломать себе кости, сдирать мясо с лица, но он будет двигаться вперед, пока не доберется до тебя. Тупиков нельзя обмануть, нельзя отвлечь. У них нет цели, кроме одной — догнать и схватить.