Александр Зубов – Алый прицел (страница 2)

Часть 7. Срок и формула

Суд приговорил её к двенадцати годам строгого режима. Коллегия присяжных плакала, но закон был неумолим. Отсидела она десять — за примерное поведение и редкие медицинские познания, которыми она бескорыстно делилась с надзирателями, спасая им жизни, когда тюремная медицина оказывалась бессильна.

В тюрьме она не озлобилась. Она сфокусировалась. Впервые за долгое время у неё была тишина, одиночество и полное отсутствие отвлекающих факторов.

Она додумала формулу там. В камере-одиночке, на обрывках старых газет, химическим карандашом, который ей тайком передал знакомый фельдшер. Вещество, которое проходит сквозь всё — стены, кожу, стекло, броню. Вещество, которое не убивает. Оно переписывает человека на молекулярном уровне. Один удар в глаз — и ты становишься совершенным хищником. Один удар в сердце — и ты превращаешься в послушного, тупого, невероятно сильного раба. Ни боли, ни сомнений. Только чистая биология.

Когда Бель вышла на свободу, ей было сорок два. Седая прядь в тёмных волосах, спокойное лицо женщины, которая всё решила. Чистый белый халат, купленный на первое пособие. Она улыбнулась охраннику на прощание.

— Спасибо за заботу, — сказала она ровным, почти ласковым голосом.

Часть 8. Пыльный вторник

Через три месяца в пятидесяти крупнейших городах одновременно случился «Пыльный вторник». Миллионы частиц «Алого праха» — так она назвала своё творение, в честь цвета лепестков яблони в мае — разлетелись по городской вентиляции, въелись в поры бетона, пролезли в щели окон спален и больничных палат.

Доктор Бель стояла на крыше своей старой лаборатории, откуда когда-то видела цветущий сад. Она смотрела, как город внизу начинает кричать. Как люди корчатся на асфальте, а затем встают с пустыми, переписанными глазами. Ветер трепал её седую прядь.

Она тихо, почти нежно произнесла в пустоту:

— Теперь никто не умрёт от рака. Ни один ребёнок, ни одна мать. Но все, абсолютно все пожалеют, что родились в этот день. Ибо справедливость восторжествовала. Моими руками.

Глава II. Моя история

Итак, я рассказал историю про Бель. Она злодейка — это факт. Но я тоже не святой. И если ты ждёшь историю про героя в белом плаще, который с детства спасал котят и мечтал о справедливости… лучше закрой эту главу. Правда в том, что в каждой сказке есть минимум два дракона, и тот, что внутри рассказчика, часто оказывается страшнее того, что пожирает деревни.

Меня зовут Александр. Для друзей — Саша. А для девчонок, которые строили мне глазки в школе, — «тот самый тихоня с лицом с обложки». Или, как выражалась моя одноклассница Ленка из параллельного класса, — «мальчик с афиши какого-то артхаусного кино». Звучит глупо, правда? Я и сам так думал. Потому что внутри этой красивой обертки всегда сидел растерянный, немного неловкий парень, который понятия не имел, как распорядиться тем, что дала природа.

Но факт остаётся фактом: внешность мне досталась от отца, который, хоть и был козлом, выглядел как модель из каталога мужской одежды. Я не помню его лица без гримасы презрения, но помню, как чужие тети на улице оборачивались ему вслед. Светлые волосы, которые вечно падали на лоб, сколько их ни зачесывай. Серые глаза с каким-то странным отливом — мать говорила, «как у русалка из сказки». И хотя русалки — это девушки, я понимал, что она имела в виду. Они меняли цвет в зависимости от освещения: утром казались стальными, днем — цвета мокрой гальки, а в сумерках в них появлялась зелень.

Высокий для своих двенадцати, худой, но с широкими плечами. Я не ходил в качалку, не красился, не модничал и уж точно не пытался никому нравиться. Моей любимой одеждой была старая растянутая кофта, которую мать хотела выбросить еще год назад. Я просто повезло с генами. Обычная генетическая лотерея, где джекпот выпал мне, а не кому-то более достойному.

И это везение стало моим проклятием. Настоящим, тяжелым, будто мельничный жернов на шее.

В школе ко мне липли. Это началось где-то с пятого класса, когда одноклассницы вдруг перестали быть просто девчонками с косичками и превратились в странных существ, которые шептались за спиной и краснели при встрече. Девчонки дарили шоколадки, подкладывали записочки в рюкзак, приглашали на дискотеки. Одна — Светка из 7 «Б» — даже призналась в любви при всём классе. Это было ужасно. Я покраснел, промямлил «спасибо» и сбежал, чуть не сбив с ног учительницу географии. Они думали, что я загадочный и романтичный. А я просто не знал, что им отвечать. Я не был крутым. Я не умел красиво говорить. Не умел танцевать. Не умел быть душой компании.

Я умел только молчать, слушать и иногда рисовать маленьких монстров на полях тетради. У меня была целая вселенная в этих набросках: мохнатые твари с тремя глазами, грустные приведения, драконы с добрыми мордами. Я никому их не показывал. Это было моё личное, то, что невозможно было испортить чужим мнением.

Но хулиганы меня ненавидели. И если девочки искали моего внимания, то Артём и его шайка искали моей крови.

Главным был Артём. Тоже двенадцать лет, но выглядел на все пятнадцать. Коренастый, с вечно сжатыми кулаками и короткой стрижкой, из-под которой торчали жесткие, как щетина, волосы. Он был из тех, кто доказывает свою силу не потому, что он сильный, а потому что боится, что его посчитают слабым. Такие обычно вырастают в ночных охранников или, наоборот, в начальников, которые слишком громко кричат. Артём не выносил, когда на него не смотрят. Ему нужно было, чтобы все взгляды в коридоре были прикованы к нему, к его кривой усмешке, к его выпяченной груди. А на меня смотрели. Всегда. Мне стоило просто пройти мимо, и полкласса провожал меня взглядом. Артёму это казалось личным оскорблением.

— Эй, красавчик, — говорил он, преграждая путь в коридоре. Он делал это всегда в одном и том же месте — между раздевалкой и столовой, где не было камер. — Сколько стоит твоя рожа? Я хочу её разбить.

Он улыбался, обнажая крупные желтоватые зубы. Двое его прихвостней — молчаливый Коля и нервный Рыжий (настоящего имени я не помнил) — вставали полукругом, чтобы я не мог проскользнуть.

Я молчал. Не потому что трусил. Трястись от страха я перестал после третьего раза. Просто понимал логику: если отвечу — будет драка. Если будет драка — вызовут родителей. Мать работала на двух работах, она и так еле держалась. Я видел, как она приходит по ночам, как трет ступни, как считает копейки в магазине. А если её вызовут в школу — она будет плакать. Не при детях, нет. Она уходила на кухню и плакала тихо-тихо, прикрывая рот ладонью. А мать я не хотел расстраивать. Никогда. Лучше пусть я буду битым, чем она — плачущей.

Поэтому я уступал дорогу. Отдавал сменку, если требовал. Один раз получил учебником по лицу — разбил губу, и кровь капала на белую рубашку, которую я потом отстирывал два часа. Другой раз — толчок в спину на лестнице, еле удержался за перила, сердце тогда ушло в пятки. Я не жаловался. Молча ходил с синяками и говорил матери, что «упал на физре». Она верила. Или делала вид, что верит.

Зато у меня были друзья. Настоящие. Такие, каких показывают в добрых фильмах про школу, но с примесью черного юмора.

Тимоха — весёлый, рыжий, с веснушками на носу и огромной папкой мемов на телефоне, которую он коллекционировал с упорством одержимого. Он мог разрядить любую обстановку тупой шуткой или внезапным звуком, похожим на отрыжку, которую он умел имитировать с пугающей точностью. Если бы не он, я бы, наверное, совсем превратился в молчаливую тень. Тимоха не боялся Артёма — точнее, боялся, но никогда не показывал. Он просто ржал в лицо и говорил: «Тёма, ты бы зубы почистил, а то изо рта воняет как из мусорки, честное слово, там, наверное, живет семья крыс». За это ему иногда прилетало, но он не унывал. На следующий день он появлялся с новой порцией шуток, будто ничего не случилось.

Даниил — серьёзный, умный, вечно с книжкой по физике или ноутбуком, на котором он кодил что-то непонятное на языке, где одни скобки и точки с запятыми. Даниил не умел драться, но умел думать. И именно он часто придумывал, как обойти Артёма другой дорогой или спрятаться в кабинете биологии до звонка. У него дома был компьютер, мощный, с синими вентиляторами, которые светились в темноте, и иногда мы втроём играли по сети — я с ноутбука, Тимоха с планшета, Даниил с своего монстра. Это были лучшие вечера. Мы заказывали пиццу, складываясь по двести рублей, Даниил иногда доставал колу, украденную из родительского холодильника, и мы играли до полуночи, пока у меня не разряжался ноутбук.

Мы втроём были странной компанией. Тимоха — душа компании, вечно придумывающий дурацкие конкурсы. Даниил — мозг, спокойный и чуть насмешливый. Я — красивое лицо, которое Артём мечтал разбить. Нас объединяло то, что мы не вписывались в школьную иерархию. Мы были середняками, тихонями, «ботаниками и красавчиками». И нам было хорошо втроём. Мы сидели на крышке мусорного бака за спортзалом, болтали ногами и смотрели, как солнце садится за крышу столовой. Мы были никем. И это было лучше, чем быть кем-то вроде Артёма.

Пыльный вторник случился в середине учебного года. Октябрь. Серое небо, лужи после дождя, холодный ветер, который задувал в щели окон. Я сидел на уроке истории, смотрел в окно и думал о том, что мать обещала купить пиццу, если я получу четвёрку за контрольную. Контрольную я, кстати, написал отвратительно — перепутал даты сражений и написал, что Кутузов воевал с Наполеоном в Крыму. Даниил сидел через парту и что-то строчил в тетради — вероятно, решал задачу по физике, которую ему задали на завтра. Тимоха — на последнем ряду, рисовал на полях смешные рожицы с огромными капающими носами.