Александр Зубов – Алый прицел (страница 1)

Александр Зубов

Алый прицел

Глава

I

. Предыстория Бели

Часть 1. Серая мышь с когтями

Доктор Бель — это имя, которое позже будут произносить исключительно шёпотом, плотно задёрнув шторы, зажигая дрожащими руками свечи перед иконами или торопливо крестясь в пустом переулке. Имя, ставшее синонимом бездны. Но правда, как это часто бывает с монстрами, начиналась с самых обыденных, почти скучных вещей. Она не всегда была чудовищем, восседающим на руинах мира. Более того, в далёкие, почти счастливые годы своей юности Бель была самой обычной девочкой — такой, какую вы могли бы каждый день встречать в школьном коридоре, не обращая ни малейшего внимания.

Никто не рождается с карманами, полными мертвенной пыли. Никто не открывает глаза в первый раз с мыслью о генетическом переписывании. Зло — это не дар, это награда за слишком долгое терпение.

Училась Бель средне. Не отличница, чьи успехи вывешивают на доску почёта, и не троечница, за которой тянутся шлейфы вызовов родителей к директору. Крепкая, надёжная хорошистка. Острые локти, острый язык и цепкий, почти гипнотический взгляд, который, казалось, взвешивал собеседника на невидимых весах. Её не обижали в школе — не потому, что жалели, а потому что она умела огрызаться так, что желание связываться пропадало на корню. Её не унижали в компании сверстников, потому что она обладала почти звериным чутьём быстро находить слабые места обидчиков и давить на них с улыбкой, не повышая голоса.

«Не трогайте Бель, — шептались одноклассники за её спиной, когда она сидела у окна на третьем этаже, перелистывая учебник по биологии. — Она тихо сидит, вроде бы безобидная. Но если что — укусит. Больно. И в то место, куда потом даже врач не посмотрит». Отвечала она всегда тем же, чем получала. Закон абсолютного зеркала. Жестокой эту девочку ещё никто не называл — скорее, неудобной. Просто справедливой. И эта её справедливость была холодной, как лезвие скальпеля, который ей только предстояло взять в руки много лет спустя.

Часть 2. Эстрад

Всё изменилось в середине сентября, когда промозглый ветер гнал по школьному двору первые жёлтые листья и в их классе появился новенький.

Его звали Эстрад. И это имя, в отличие от её собственного, было создано для того, чтобы его выкрикивали на стадионах или шептали на ушко в тёмных залах кинотеатров. Высокий, не по возрасту высокий, с копной светлых волос, которые вечно падали на лоб, и с лёгкой, чуть ленивой улыбкой. Улыбкой, которая, казалось, освещала даже самые серые, депрессивные пасмурные дни, пронизывая бетонные стены школы мягким золотым светом.

Он не ходил — он плыл по школе. Плавно, грациозно, с ощущением абсолютной, врождённой победы. Девочки вздыхали, провожая его взглядом, и мгновенно забывали имена своих прежних кумиров. Мальчишки завидовали глухой, беспомощной завистью, сжимая кулаки в карманах форменных брюк. Учителя прощали ему несделанные домашние задания, двойки по поведению и дерзкие взгляды, за которые любого другого выставили бы за дверь. Эстрад стал крашем школы за одну перемену. За пятнадцать минут, пока он стоял у окна на втором этаже и просто поправлял воротник рубашки.

Бель влюбилась не сразу. Это чувство подкралось к ней, как опытный вор, — незаметно, постепенно, снимая слои её циничной брони один за другим. Сначала она просто заметила странную закономерность: на уроках её взгляд всё чаще скользит в его сторону, независимо от того, что пишет учитель на доске. Потом она поймала себя на мысли, что специально задерживается у выхода из школы на пять минут, просто чтобы посмотреть, как он выходит из дверей и садится в блестящую чёрную машину.

А однажды он подошёл к ней сам. Подошёл среди бела дня, в столовой, где пахло переваренной гречкой и котлетами. Он просто спросил ручку. Обычную шариковую ручку. Синюю.

— У тебя глаза как у кошки, — сказал он тогда, принимая из её рук дешёвую пластиковую ручку. — В них хочется смотреть даже в темноте. Серьёзно. В них есть какой-то… хищный блеск. Мне нравится.

Бель покраснела впервые в своей жизни. Её щёки, обычно бледные и спокойные, залились горячей, неконтролируемой краской. И, к её собственному шоку, оказалось, что чувства были взаимны. Эстрад, купающийся во всеобщем обожании, видел в ней не просто «тихую хорошистку» или «странную девчонку с цепким взглядом». Он видел что-то острое, настоящее, живое. Искру, которую нельзя подделать. Они начали встречаться, и вся школа ахнула. Самый красивый парень и эта… серая мышь. Но Бель было всё равно. Впервые в жизни она была по уши влюблена, и это чувство грело её даже холодными ночами.

Часть 3. Роскошь и выбор

После выпускного они сразу поженились. Им было по восемнадцать — напуганных, счастливых и абсолютно уверенных в том, что жизнь только начинается и будет бесконечно доброй. Эстрад оказался из очень богатой семьи. Не просто «состоятельной» — из семьи со старыми деньгами, которые пахнут вековым деревом, дорогим табаком и властью. Недвижимость в центре, счета в закрытых банках Швейцарии, фамильные драгоценности, о которых Бель раньше читала только в учебниках по экономике на примерах гипотетических миллиардеров.

Он сказал ей, сидя на подоконнике их новой квартиры с видом на парк:

— Ты можешь не работать. Вообще никогда. Ни дня в своей жизни. Хочешь — лежи на диване и ешь клубнику прямо из холодильника, смотри сериалы. Хочешь — путешествуй по миру. Я подарю тебе всё, что захочешь.

Большинство на её месте растаяло бы. Но Бель выбрала медицину. Она поступила на медицинский факультет самого престижного университета, носила тяжёлые учебники по анатомии в сумке, раздирающей плечо, и учила латынь по ночам, когда муж уже спал. Закончила она с отличием — красный диплом, слёзы ректора и восторженные аплодисменты комиссии. Потому что была упрямой до мозга костей. Потому что хотела доказать себе и всему миру, что может всё сама, без денег мужа, без его фамилии, без его связей. Эстрад только смеялся над её амбициями, целовал в макушку и называл своей «маленькой докторшей».

А потом они решились на ребёнка.

Часть 4. Белла и лаборатория

Девочку назвали Белла. У неё были мамины глаза — цепкие, кошачьи, с холодным зелёным отливом — и папины светлые, почти платиновые волосы, мягкие как пух. Когда Бель впервые взяла её на руки, мир за пределами палаты перестал существовать. Бель впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему счастливой. Не справедливой, не острой, не колючей. А мягкой, уязвимой, смертной. Ради Беллы она была готова уничтожить любого, кто встанет на пути. Убить голыми руками, если понадобится.

Но вместо убийств она начала экспериментировать.

Домашняя лаборатория в подвале их огромного особняка на окраине города. Сначала это были безобидные опыты — анализы крови, изучение клеток, ткани, микроскопы, колбы с безвредными реагентами. Но чем старше становилась Белла, тем сильнее Бель охватывал животный, иррациональный страх. Мир был полон вирусов, бактерий, раковых клеток, несчастных случаев и жестокости. Она хотела сделать мир безопаснее для своей дочери. Навязчивая идея, которая поедала её изнутри.

Она искала способ укрепить иммунитет на клеточном уровне. Ускорить регенерацию так, чтобы порезы затягивались за секунды. Остановить возраст. Она уже знала, как приготовить базовую формулу. Она уже чувствовала вкус будущего «Алого праха» на языке. Но об этом — позже.

Часть 5. Смерть богов

Белле было шесть лет, когда у неё обнаружили опухоль мозга. Агрессивную, быструю, неизлечимую. Глиобластома четвёртой степени — приговор, который врачи произносили шёпотом, глядя в пол.

Три месяца химиотерапии, превратившие кудрявую девочку в лысого, прозрачного призрака. Четыре операции, после которых Бель сама мыла руки по локоть и входила в реанимацию с холодной головой. Бель не спала, не ела, не пила нормально. Она сама делала перевязки, сама вводила препараты, когда медсёстры уходили курить на лестничную клетку. Она читала западные исследования, консультировалась с профессорами онлайн, умоляла, требовала, угрожала.

Но опухоль оказалась сильнее. Рак не смотрит на слёзы матери и не боится старых денег.

Белла умерла в мае. В самый пик цветения яблонь. Бель сидела у её маленькой больничной кроватки, держала маленькую, уже холодную ручку и смотрела в окно, как ветер срывает белые лепестки с веток. В тот момент что-то внутри неё перемкнуло. Не сломалось — треснуло, а потом щёлкнуло, переключилось. Как будто кто-то невидимый, очень сильный и очень жестокий, вошёл в её черепную коробку и щёлкнул тумблером. С «человек» на «нечто».

«Если мир позволяет детям умирать от рака, — тихо, почти ласково сказала она, глядя на пухлые губы дочери, которые никогда больше не улыбнутся, — значит, этот мир заслужил гореть. Гореть долго. Гореть в агонии».

Она не плакала. Она улыбнулась. Первая трещина, ставшая пропастью.

Часть 6. Чаепитие

Эстрад пытался её утешить. Он обнимал её по ночам, чувствуя, как она напряжена и холодна, гладил по волосам. Он говорил, что они ещё попробуют, что будут другие дети, что боль утихнет. Он купил ей новый микроскоп, думая, что работа отвлечёт её. Он был хорошим мужем. Верным, любящим, но абсолютно слепым.

Бель кивнула, поцеловала мужа в щёку, улыбнулась той самой улыбкой, которую он так любил, а через два часа подала ему чай. Английский завтрак, с молоком и двумя кусочками сахара, как он любил. Смертельно ядовитый чай. Своими руками. Быстро, чисто, почти без боли — аконитин, действует на сердце, не мучает. Она любила Эстрада. Она правда его любила. Но он был частью старого мира. Того самого, который сделал химиотерапию бесполезной. Который допустил смерть её девочки. Он должен был уйти. Без криков, без скандалов. Как часть стерильного эксперимента.