Александр Зубов – Алый прицел (страница 4)

— Наверх, — скомандовал Даниил, и мы рванули на третий этаж. На второй было нельзя — там сейчас шел урок у восьмых классов, и оттуда доносились крики, такие же, как из нашей аудитории. Мы бы просто влетели в еще один котел.

Я никогда не думал, что лестница может быть такой длинной. Обычно я взбегал на третий этаж за сорок секунд, не запыхавшись. Сейчас каждая ступенька была высотой с меня. Ноги горели огнем, в боку закололо так сильно, что я машинально прижал ладонь к левому боку, пытаясь унять эту острую, режущую боль. Я услышал, как снизу заревели — громко, протяжно, как раненый бык, которого добивают ножом. Этот рев не был похож на человеческий крик. В нем не было боли, в нем была только ярость. Слепая, животная, не знающая пощады ярость. Тупик почуял нас. Или услышал. Или просто его хозяйка, эта чёртова Бель, послала сигнал по невидимой сети, связавшей всех зараженных в единый рой.

— Быстрее! — крикнул я, обгоняя Даниила, перепрыгивая через три ступеньки и больно ударяясь коленом о перила. — Бегом, Даниил, бегом, мать твою!

Мы выскочили на третий этаж. Здесь было тише. Настолько тише, что эта тишина казалась мне неестественной, даже страшной, чем крики внизу. Лампы не мигали, горели ровным белым светом, каким-то стерильным, больничным светом, который не оставлял места теням. Коридор тянулся в обе стороны — пустой, выложенный белой плиткой, с дверьми кабинетов по обеим сторонам. Плитка блестела, будто ее только что помыли, и в этом блеске, в этой чистоте было что-то тошнотворное, неправильное. Казалось, что стены вот-вот начнут дышать.

— Куда? — выдохнул Даниил, упираясь руками в колени и сгибаясь пополам. Его толстовка взмокла на спине, волосы слиплись некрасивыми сосульками. Я слышал, как он хрипит, как воздух с трудом проходит через пересохшее горло. — Не могу... я больше не могу...

Я огляделся. Голова работала с трудом, будто вместо мозга у меня был кусок мокрой ваты, но я заставил себя думать. Налево — кабинеты химии и биологии. Там окна выходят во двор, на южную сторону школы, туда, где растут старые липы и стоит скамейка, на которой мы курили после уроков. До земли — метров восемь, не меньше, но под окнами — клумба, земля, и если повезет — кусты. Направо — учительская и актовый зал. Окна там на улицу, но высоко — не выпрыгнешь. Даже не мечтай. Актовый зал — это ловушка, это огромное пустое помещение с тяжелыми портьерами и плохим запахом, оттуда только одна дверь. Входная. И если кто-то войдет следом — мы как крысы в мешке.

— Налево, — сказал я тверже, чем чувствовал. — Только налево. У химии окна во двор. Прыгать придется, но это лучше, чем оставаться здесь.

И в этот момент дверь класса русского языка, прямо за нашей спиной, взорвалась наружу.

Не открылась — взорвалась. Петли вылетели с металлическим визгом, деревянное полотно, тяжелое, дубовое, разлетелось в щепки, будто его изрешетили из крупнокалиберного пулемета. Одна из щепок, длинная и острая, как кинжал, просвистела в сантиметре от моего уха и вонзилась в стену напротив, жалобно задрожав. На пороге, в облаке древесной пыли и мелкого мусора, стояла высокая девочка из параллельного класса. Я не помнил её имени. Кажется, Катя. Или Кристина. Она училась в 11 «А», была старостой, носила очки с толстыми линзами и всегда очень тихо разговаривала. Но теперь запомню её навсегда. Навсегда, даже если доживу до ста лет.

Её правый глаз горел алым.

Не просто покраснел — горел. Изнутри, глубоко, будто там, за зрачком, зажегся маленький, но невероятно яркий уголек, который освещал ее лицо красными, дьявольскими отсветами. Кожа вокруг глаза пошла мелкими черными прожилками, как треснувший фарфор. Левая половина лица осталась обычной, девичьей, даже испуганной, но правая улыбалась. Широко, неестественно, растягивая губы до ушей, обнажая десны и мелкие, острые, будто заточенные зубы.

— Приве-е-ет, — пропела она, растягивая слова, превращая их в тягучую, липкую патоку. — А вы куда собрались?

Она улыбалась. Но в улыбке не было ничего человеческого. Только голод. Только звериное любопытство, с которым кошка играет с мышью, прежде чем сломать ей хребет. Ее голова дернулась, будто у птицы, высматривающей червяка.

— Бежим, — прошептал Даниил, и его голос дрожал так сильно, что я с трудом разобрал слова.

— Умная мысль, — сказала она, и в ее голосе послышалось одобрение, будто мы были маленькими детьми, которые правильно решили простую задачку. — Умные мальчики. Я люблю умных. Они дольше играют.

Она прыгнула.

Я не видел, как именно она двигалась. Я даже не могу сейчас, вспоминая, описать это движение — оно было слишком быстрым, слишком неправильным для человеческого тела. Просто в один миг она стояла в дверях, рассыпая вокруг себя щепки и пыль, а в следующий — её рука с длинными, грязными ногтями, обломанными и неровными, вцепилась в рукав моей куртки. Я почувствовал, как ее пальцы сжались — не просто сжались, а впились, будто стальные когти, прорезая ткань и достигая кожи. Я дёрнулся, рванул руку назад с такой силой, что плечо хрустнуло. Ткань жалобно затрещала, послышался звук раздираемой материи, но не порвалась — держала, проклятая синтетика, держала мертвой хваткой.

— Не-е-ет, — пропела она, как маленькому ребёнку, который отказывается есть кашу. Она качнула головой, и ее волосы, грязные, спутанные, заметались из стороны в сторону. — Поиграй со мной. Ну пожалуйста. Всего минуточку. А потом я найду Артёма. Говорят, он в спортзале. Я сначала с ним поиграю, он такой большой, такой сильный, он дольше не сломается. Но сначала — ты. Ты такой красивый. — Она наклонилась ближе, и я почувствовал запах, исходящий от ее рта — сладковато-гнилостный, тошнотворный, как от давно протухшего мяса. — Я хочу сломать твоё лицо. Хочу смотреть, как ты плачешь.

Я ударил её рюкзаком. Со всей дури, наотмашь, вложив в этот удар весь страх, всю ярость, все отчаяние, которое накопилось за эти бесконечные пятнадцать минут. Рюкзак с батоном и телефоном, с ключами от квартиры, где меня, наверное, сейчас ждет мать, врезался ей в висок. Удар вышел тяжелым, я даже услышал глухой, мокрый звук. В обычной жизни от такого удара человек бы рухнул замертво. Она даже не моргнула. Просто наклонила голову набок, под странным, неестественным углом — градусов на девяносто, будто у нее не было шейных позвонков, — как собака, которая не понимает команды и пытается разобрать, что от нее хотят.

— Больно? — спросила она с искренним любопытством, и в ее голосе не было ни злобы, ни обиды — только чистое, детское любопытство. — Нет. Не больно. А хочешь, я сделаю тебе больно? Я умею. Я научилась. Только сегодня утром научилась.

Она облизнула губы длинным, раздвоенным на конце языком.

Даниил не растерялся. Я даже не заметил, когда он успел отскочить к подоконнику и схватить тяжелый цветочный горшок — тот самый, в котором уже месяц засыхала герань, которую посадила учительница биологии, Марья Ивановна. Горшок был керамический, тяжелый, килограмма на три, с землей и сухими корнями. Даниил поднял его над головой двумя руками, как молот, и с размаху, со всей силы, на которую был способен его перепуганный организм, опустил ей на макушку.

Звук был страшный.

Горшок разлетелся на куски — острые черепки брызнули в стороны, один из них пропорол мне щеку, я почувствовал теплую кровь на лице. Земля посыпалась на плечи, смешиваясь с пылью и щепками. Девочка качнулась вперед, потом назад, и замерла.

Алый глаз моргнул.

Не оба глаза — только правый, горящий. Левый, обычный, остался открытым, застывшим, как у куклы.

— Ой, — сказала «Целик». И на секунду замерла.

Она смотрела прямо перед собой, но не на нас. Сквозь нас. Ее губы шевелились, будто она пыталась что-то вспомнить или, наоборот, забыть. Горящий глаз мигнул еще раз, пламя внутри него на мгновение погасло, и я увидел под красным свечением обычный, человеческий, карий зрачок. Девочка вздохнула, глубоко, по-настоящему, и я на секунду поверил, что она вернулась. Что мы победили. Что горшок герани сломал проклятие.

Но это была всего лишь секунда.

Этой секунды хватило. Только секунды. Я вырвал рукав из её пальцев — куртка осталась у неё, я слышал, как рвется ткань, как трещат швы, но мне было все равно. Я выскочил в коридор в одной тонкой толстовке, и холодный воздух обжег открытые участки кожи. Даниил бежал следом, перепрыгивая через черепки, даже не оглядываясь.

Мы влетели в кабинет химии. Я влетел первым, ударился плечом о косяк, но не заметил боли. Я захлопнул дверь — тяжелую, с матовым стеклом посередине, — и навалился на нее всем телом. Даниил прибежал через две секунды и тоже навалился, спиной, прижавшись к двери лопатками.

— Чем забаррикадировать? — прорычал он, почти захлебываясь словами. — Быстро, чем? Я не удержу её одну, она сильнее!

Вокруг были только столы с пробирками и спиртовками. На стеллажах вдоль стен — банки с реактивами, сухие, пыльные, с пожелтевшими этикетками. Скелет в углу, который всегда нас пугал в восьмом классе. Два табурета. Швабра в ведре. Ничего тяжёлого. Ничего, что могло бы остановить того, у кого в глазу горит красный огонь. Я заметался по кабинету, хватая то один стул, то другой, но они были легкие, алюминиевые, их можно было сломать одним ударом.