Александр Зубков – Интерунивер (страница 9)
Двадцать шестое марта. Пятница.
История. 2 урока. Пуцато ставит несколько двоек за 44 год. На перемене рисует на доске карту и говорит о дороге Хо-Ши Мина. Потом Сумкин совершает колебания у доски и шерудит рукой в кармане. Пуцато говорит нарочито громко, с игривыми интонациями.
Алгебра. 2 урока. Делаем всякие интересные задачки с четырёхмерными кубами. На первой парте сидит некий товарищ в очках с боль-ши-и-им портфелем.
Лекция по алгебре. Абрамов даёт красивейшие вещи! Аксиоматически вводит скалярное произведение и пляшет! Красота неописуемая. Я наслаждаюсь, словно произведением искусства. Абрамов и сам живёт, горит, волнуется. Он мне сейчас нравится. Я горжусь человеческим разумом.
В конце потрясённый брожу по аквариуму. Если бы так построить теорию человека.
После начинаю читать Богена. Иду домой и до ужина читаю Богена. Я мёрзну, укрываюсь курткой, немного дремлю и в дремоте, какой-то странной, когда я всё слышу и в то же время сплю, приходят мгновенно забывающиеся мысли, я действую, с кем-то говорю, живу. Невидимый сон и бодрствование одновременно.
Ужин, когда некрасивая девочка смотрит на меня, потом боль в животе и снова Боген, проклятый.
До одиннадцати не придумываю к докладу ни единого нового слова. Ужасно! Хочется бросить всё и нельзя.
Иду вниз, в холл, там огромное скопление людей: телевизор, «СССР – Швеция», 7 – 0.
Смотрю немного, потом медленно, нехотя ухожу наверх. Ведьма опять выгоняет. Иду снова вниз, с трудом, с грустью укрепляюсь в каморке. Думаю и думаю о системе ценностей, наконец пишу несуразицу о любви. Ведьма приходит в половине первого и… не выгоняет. Пишу и думаю до трёх, потом едва не заснув, ухожу.
Двадцать седьмое марта. Суббота.
Литература. Лысенко приносит тонкую папку. Смеётся, видя, что народу мало (уехали сдавать экзамены в Физтехе). «А вы что, двоечники?». «Нет», – говорим. Тогда, не заставляя сдавать доклады, начинает читать стихи Пастернака. Непонятные. Но некоторые удивительно яркие, осязаемые. Я бы хотел так запечатлевать реальность в дневнике. После говорит о поэзии Пастернака, о романе «Доктор Живаго», его смерти в 1961 году. Читает стихи Галича, его хулиганскую песню. В конце кланяется: «Спасибо за внимание».
Биология. Журнала нет, биолог повергнут в нерешительность. Спрашивает, у кого нехорошие оценки. Опрашивает несколько человек. Грибко, ужасно похожий на боцмана, получает 2.
Две физики. В кабинете. Стучебников. Решаем задачи, рассчитываем бетатрон.
В перерыве выхожу на улицу. Голубое небо, сухо, кое-где островки снега и всюду бурая прошлогодняя трава. Прохладно, но греет солнце и приятно веет ветерок. Здорово, весна! Вдыхаю этот воздух, засунув руки в карманы, потом возвращаюсь в кабинет.
Две лекции по физике. Стучебников со скрипом крутит ручку демонстрационной машины. Я всё время смотрю на часы: скорее бы кончилась лекция. Предвкушаю субботу. Конец!
Обедаю плохо – всякая противность.
Прихожу в комнату. Народ суетится, разбегаются кто куда. Мы с Шуриком и решаем задачи. Я решаю шесть штук, потом с удовольствием и со спокойной душой бросаю. Блаженствую: отдых! Ужинаем с Шуриком и, выйдя с булкой хлеба из столовой, вижу на экране телевизора – Трус, Балбес и Бывалый. Всё к чертям! Бегу домой, потом назад и, стоя в толпе, смотрю всё до конца. Вспоминаю шестой класс, как смотрели с мамой «Приключения Шурика».
Потом я мою быстро пол. Никого нет. Я ложусь в постель и начинаю читать Кузанского. «Максимум един». Мысли спрятаны под ужасным языком. Это скорее философия душевных состояний, нежели мыслей. «Бог охватывает всё. Он во всём и всё в нём». И вдруг натыкаюсь на Лысенковскую формулировку нравственного человека, это интересно!
В половине одиннадцатого глаза схлопываются, и дальше читаю так, как бывает иногда: внезапно толчком просыпаешься, несколько секунд медленно водишь, лупя глазами по строчкам, потом вновь просыпаешься, не зная, сколько времени дремал и грезил и так далее.
Наконец бросаю книгу и укрываюсь с головой одеялом. В одиннадцать задрёмываю, и опять, как в прошлую субботу будят голоса ребят. Они приходят и говорят о хоккее, ругают наших – те играют с ФРГ и счёт в первом периоде 1 – 1. Я хочу спать ужасно, но в то же время в какой-то сладкой дремоте слушаю с удовольствием и не помню, когда засыпаю.
Двадцать восьмое марта. Воскресенье.
Сплю, поддувает, холодно. Но мне это нравится. Просыпаешься посреди ночи, подвёрстываешь одеяло под себя и блаженно спишь дальше. Под утро снятся какие-то сны, и тут вдруг меня вырывает в реальность громкое пение. Андрей на варварский шлягерный мотив поёт «Кони-звери». Все просыпаются и кричат на Андрея и Золотовицкого, который подсунул ему песенник. Ещё с минуту продолжается пение, потом Золотовицкий объявляет, что пойдёт в аквариум решать задание, а потом мол на олимпиаду на мехмат.
Я укрываюсь с головой, ибо довольно прохладно, и вновь погружаюсь в сон, перед этим поняв, что из-за пения напрочь забыл сны.
В девять вновь просыпаюсь, Коля недовольно бурчит: «И спишь, и спишь, а всё девять». Я буру у него «Эстетику» Гегеля и прочитываю страниц десять. Потом сижу на постели и говорю Коле о том, что мир только в человеке. Коля не согласен.
Идём с Шуриком в столовую. Пьем кофе, жуём белый хлеб. Кофе здесь дрянной.
В классе до обеда и после обеда до пяти решаю задачи из Дорофеева. Решаются легко, у меня возникает какая-то алчность, желание решать и решать. В пять мгновенно выучиваю английский, «Pierre de Fermat».
В перерыве между математикой и английским погрустил о прошлом, т.к. внезапно услышал песню из «Клуба путешественников», она гремела внизу, и я стоял на пороге класса и слушал. И потом закрутился клубок воспоминаний, о доме.
Иду домой, говорим с Колей, я – о Кузанском, он о Гегеле. Раскрываю «Антологию», и вдруг натыкаюсь на слово «аксиома», потом в глазах пестрят «теоремы» и «постулаты». Кричу: «Ух ты, кто-то взялся за ум!» С Колей лихорадочно – Спиноза, «Этика с геометрическими доказательствами». Даже сама попытка уже имеет огромное значение. А может, тут и дельная теория? Коля говорит, что Лысенко раньше упоминал это сочинение. Я сажусь и немного читаю, сразу я не очень проникаю в суть, кроме того, нужно делать задание.
В одиннадцать я колеблюсь: идти домой или остаться в классе? Колебания прекращены щуплым незнакомым товарищем – выгоняет.
Немного контактируем с Масловым, он нападает, всё стремится запихать меня в угол.
Потом я начинаю стаскивать Колин матрас, он грозится побить, но лежит смирно. Я зову его «Венчиком». Спать не хочется, не привык. Хочется говорить о чём ни будь – болтливость. Наконец успокаиваюсь.
Двадцать девятое марта. Понедельник.
Под утро снится сон. Не очень яркий. Мы с Валерием Кривоносенко идём по разбитой дороге от базара прямо к школе № 59 и я говорю: «Не вернёшь». Этот сон неярок. А был сон просто удивительно яркий, такого не бывает в действительности: от клуба я вышел к шоссе. Зелень была поразительно сочной, с громадными листьями. Всё в светлой густой зелени, и золоте солнца, и голубизне неба. А сегодняшний сон грустный, тихий.
Элементарная математика. Макс рассказывает о построениях циркулем и линейкой. Очень интересно. V8a8+b8. Построение по высотам… Макс какой-то странный сегодня – грустноватый, ироничный.
Три мат. анализа. На первых двух уроках – директор, на последнем – Абрамов. В конце дают площадь поверхности. Интеграл продолжает приводить меня в восторг. Практический, конечно. Брать неопределённые противно.
В классе с Колёсиным и Фёдоровым оттираем стены и пол, на полу появляется «кровоподтёк». Долго моем, я их спрашиваю, почему они не хотят быть миллиардерами (коронный вопрос). Они не знают.
Когда я был пацаном, я ни за что не хотел «прилично одеваться». Брюки должны быть с дыркой. Эх! Умер тот мальчишка навсегда. Говорим о любви, они упирают на половой момент. Я болтаю ногами, лёжа на парте.
Мы закончили, я бегу вниз. Коля пробегает за хлебом и сообщает, что Маслов подстригся.
Сейчас я подойду к раскрытому окну. Высовываюсь из окна, сев на подоконник. Моросит дождь, пасмурно, дымка на горизонте переходит в бледную голубизну в зените. Веет влажный прохладный ветер, глотать его – наслаждение. За дорогой у домов горят костры. Внизу во дворике – две бесформенные кучи снега и много бумаги. В окне корпуса «А» – страннолицая девочка. Я задираю голову и капли падают мне на лицо. Посидев так, «падаю» резко на пол. Сейчас пришёл Гамзат, ест мой хлеб.
Физику сделал быстро. Повторил химию. Посмеялся над Максимовым, спрашивавшим, не брал ли его книжки. Он ушёл, умирая от злости и шипя: «Идиот». Потом разозлил Колю приставаниями, тот тоже сказал: «Идиот». В меня сегодня вселилось желание бесить их.
На тумбочке у Коли беру «Политэкономию». Иду в класс, раскладываю тетради, начинаю учить о капитализме, империализме. В одиннадцать некая тётя выгоняет, иду в 9 «Д», резко отрываю дверь, испугав красивую девочку и двух товарищей. Приходит Гамзат, собирается народ. До часу читаю о переходе к коммунизму.
Тридцатое марта. Вторник.
Ю.Г. приходит на этаж и понимает нас, хоть сейчас без 10 восемь. Кричит: «Мальчики, погода-то на улице!» Смотрю в окно. Небо – ярко голубое. Золотится занавеска. Хорошо!