Александр Зубков – Интерунивер (страница 8)
Пока я моюсь, успевают вымыться несколько человек. Я думаю: «Кажется, я всюду медлителен».
Одеваюсь, вытершись не слишком хорошо пахнущим полотенцем Туркина. В холле – серебряноголовый сторож. Значит в умывалке свет. Так и есть, свет даже в комнатах.
Хочется интересного разговора. Не получается. Говорим только о разбитом окне. Макс, легонько бросив мяч, высадил стекло. Кроме того, сегодня в школе вдруг что-то ужасно загрохотало. Стекло звенело весьма громко, я думал, что из окна вылетел человек.
Постепенно засыпаю. То и дело слышится: «Ура! Семь – один». Это наши играют в хоккей с финнами.
Двадцать второе марта. Понедельник.
Киинунен дежурный. В 8 вскакиваю. Голова приятная, мягкие чистые волосы. Расчёсываюсь в комнате Туркина, лицо чем-то не нравится. Иду в класс.
Лекция по элементарной математике. Гусь рассказывает три раздела стереометрии. Щеголяет «призьмой», вставляя мягкий знак. Грозится зачётом и показывает применение векторов в геометрии.
На перемене пристаёт Маслом, надоел хуже горькой редьки!
3 урока элементарной математики. Начинается опрос домашнего задания. Я сижу как на иголках. Сначала гибнет Гамзат. Затем цепь провалов заставляет Гуся спрашивать всех подряд. У большинства в журнале появляется 2, изредка 2+. Гусь задаёт в отместку агромаднейшее задание.
Далее решаем задачи. Я рисую у доски сечение куба. Увлекаюсь, решаю всё быстро. Но под конец мой пыл охладевает.
2 урока английского. Разбираем и читаем «Pierre de Fermat». За две минуты до звонка англичанка милостиво отпускает нас.
После обеда в комнате назревает генеральная уборка. Саблев правда хорохорится, не хочет убирать, но его пригинают.
Бегает Ю.Г. Я по такому случаю надеваю шнурки и остаюсь в школьных штанах.
Перед английским письма от мамы и от бабушки. (Письма от 18 марта).
В письме от мамы написано про сажение картошки в прошлые годы. Вспомнил я, и стало мне грустно как всегда, когда я прикасаюсь к этому времени, и захотелось вернуться в него, и тут же стало понятно, что это невозможно. Март, копание земли, и книга «Мартин Иден». Пожалуй, ещё грустно будет покидать этот интернат, прижился, привык.
Что-то ещё решаю, неважно. Самое главное после одиннадцати. Иду домой, там происходит оживлённый разговор о фруктах-ягодах. Я говорю: «Можжевельник – северный виноград». Страшно, на весь этаж хохочем. Золотовицкого это приводит в восторг. Он умирает со смеху. Поняв, что сказал что-то не то, я продолжаю для смеху свою политику, хохочем ужасно.
Двадцать третье марта. Вторник.
Физика. 3 урока. За контрольную получил 4+. Злюсь. Джон, улыбаясь, сказал: «Ты написал хорошо». Мельчайшие вычислительные ошибочки меня подвели, и в результате: +(-) +(-) +(-) +(-). Коля и Золотовицкий восхищаются красотой этой строчки. В конце занятия Джон назначает на интернатскую олимпиаду Харламова, Золотовицкого и, подчиняясь дружному воплю масс, меня и Колёсина. Я и доволен, и недоволен.
Химия. Новый материал. В кабинете вонь. Химичка сливает реактивы, окутывается пламенем и т.п. Отпускает, повздорив.
После обеда «вторничник». Выгоняют на улицу. Перед этим происходит драка Золотовицкого и Максимова за пододеяльник. Меня она повергает в неописуемое изумление. Они готовы убить друг друга. У Максимова нечто вроде приступа. У Золотовицкого – потрясающая ослиность.
На улице скребём бумаги, мусор, снег. Делаем плотины. Погода тёплая, пахучий сырой воздух глотаешь с наслаждением. Ручьи текут вовсю.
Уходим. До семи немного времени, я быстро ворошу задание по мат. анализу и, убедившись, что оно легко, бросаю. Решаю всё посвятить докладу по литературе.
Читаем эротический рассказ некоего идиота. Коле нравится!
Идём на ужин.
Объявление о диспуте «О культуре поведения». Кажется, не очень-то притягивает народ. Но нет, через несколько минут зал полон. Я занимаю место у входа, обеспечив отступление. Терзает чувство долга: надо писать доклад.
Зильберман и Лысенко приветливо говорят о чём-то, Лысенко смеётся.
Я ускользаю и ухожу вниз, в каморку. Там думаю, но ничего выходит. Тут в голову приходит нечто вроде динамики в обществе: я ввожу новое понятие – блок ценностей. Дьявольски интересно. «Теория человека» начинает выкристализовываться. Исходя из концепции блока Ц начинаю обдумывать «Поднятую целину». Всё вроде бы хорошо. Я доволен собой до безобразия.
Заглядываю в актовый зал. Говорим с Ястребовым – товарищи по теме. Ястребов восхищается Лысенко. Говорим приятно, по-человечески.
Между тем, подходит 11. Перебираюсь в 9Д, там делаю вступление, написав которое, понимаю глубже Лысенковскую речь о Шекспире и о творчестве Быкова. Интенсивная жизнь человека -> проявление общечеловеческих черт. Нас выгоняют красивая тётя и усатый дядя. Окольными путями возвращаюсь.
Около часу я выдыхаюсь. Идём вниз, долго стучим в закрытую дверь. Усатый записывает нас.
Двадцать четвёртое марта. Среда.
Утром Гамзат бузит, не хочет передежуривать, хоть получил вчера «2». Я, говорит, просвещаться хотел, слушал диспут. Киинунен его уламывает.
Мат. анализ. 2 урока. Урок серый, Абрамов изредка пошучивает. Все мне кажутся болванами. Если бы мне было интересно, я был бы здесь царём. А может, всем им неинтересно? Насчёт царя я не шучу. Я чувствую в себе «силы великие». Хотя! «Если бы да кабы» говорить довольно глупо.
Обед. Налопываюсь прилично.
Идём к Лысенко с Юркой, Максимовым. Просим провести дополнительное занятие. Лысенко разводит руками, смеётся: «Не могу». Компенсирует минутами своего присутствия, говорит о фрейдизме, экзистенциализме, о «девственнице, держащейся за одно место». Наконец, расходимся, когда он начинает настойчиво пятиться к двери.
Я тут же дома надеваю шнурки и, плюнув на всё, еду на примерку костюма. Не везёт, костюм не готов. Возвращаюсь. Погода холодная, дует пронизывающий сильный ветер, метёт снег, залезает под пальто. Покупаю узорчатое мороженое и заезжаю в «Дом книги». Покупаю четыре книги, все интересные: «Современную биология», «Антологию мировой философии», 2 том, «Психологию 20 века», «Философию сознания». Приезжаю домой, и Юрка говорит: «Отличные книги». Прочитываю несколько страниц о фрейдизме. Молодец он, создавал «картину человека». К сожалению, в книге мало о нём.
Ужин вкусный, котлета, чай. За нашими столами никого – все на лекции Брагинского. Я помогаю Юрке решить задачу – (1+a)*x>1+a*x. Потом приходит Киинунен, получивший две двойки. Сейчас больше 11, но на этажах свет. Тут вспоминаю о роли Ленина на III съезде. То и дело раздаются крики в холле: СССР – ЧССР. Я пойду, посмотрю, потом буду читать «Антологию философии». По радиосети разносится голос Озерова, СССР – ЧССР, 3-3. Конец. Перемен нет.
Конспектирую статью о III съезде. Статья, конечно, не для нас, она ценна лишь как исторический документ.
Около двух ложусь спать. Как и в каждый вечер снимаю штаны, рубашку, носки и делаю нечто вроде кувырка назад, под одеяло, замирая от холода. Постепенно согреваюсь. Перед глазами – спящий Коля Венков. Темно, тихо.
Двадцать пятое марта. Четверг.
История. 2 урока. Пуцато радужен, обещает чуть ли не всем пятёрки. История! Сегодня утром листал справочник МГУ. «Пособие по истории», мне бы не помешало.
Идём через зал на химию. Пуцато идёт с нами и треплется, и треплется. В кабинете он шуткует с химичкой.
Химия. Несколько человек к доске. Пишу реакции электролиза.
Английский. Читаем «Pierre de Fermat». Я мгновенно получаю пять, даже удивлен.
Физра. Ну её всё-таки. Узнав, что футбол, иду на этаж. Читаю о Фрейдизме и поражаюсь: ведь Id – это Био. Но собственно в остальном не то. Пансексуализм? Мне это кажется не естественным. Но всё же здорово – теория человека налицо.
Отборочная олимпиада по физике. Опять то же, что и раньше – 3 часа бьюсь над простой задачей. Почему-то я не умею бросать и браться за другую задачу.
Весь день прошёл под знаком дум о факультете психологии. Думаю, и думаю, иногда уже бесповоротно решаю. Но риск, риск… Ответственность. И боязно – вдруг это минутное увлечение. Но думаю, что нет. Приходится делать выбор, решать. Вся жизнь впереди туманна и неясна. Я могу погибнуть как человек – это страшнее всего. Иногда так ясно возникает картина моей гибели – полный упадок, конец всех стремлений. Сейчас одна из раздвоенных точек, о которых я хотел написать фантастический рассказ. А может, всё предопределено? Бихевиоризм! Тем не менее предопределённость сочетается с необходимостью действовать. Сегодня укрепилась мысль, что в интернате было хорошо. Странно? Нет, я уже привык к этому свойству. Человеку свойственно привыкать, приспосабливаться. Из настоящего прошлое кажется хорошим. Впереди неизвестность. А в интернате всё-таки было легче. Плыть по течению легко. Человеку хочется покоя, тихого счастья.
Впереди пока два пути.
Работа по обязанности в «точных науках» и «подпольное» увлечение «теориями человека».
С головой окунуться в «теории человека». Риск, ответственность перед родными. Но мне кажется, что именно так нужно сделать. Жить половинчатой жизнью нельзя.
И ещё страшно – вдруг психология – это вовсе не то, что мне нужно. Но я читаю Ярошевского и пока вижу, что это то.
История, история! Возникла даже мысль выучить её на каникулах.
Близится жаркое время – все вдруг накинулись на нас с зачётами. Ох и попаримся!