Александр Зубков – Интерунивер (страница 7)
Пятнадцатое марта. Понедельник.
Лекция по алгебре. Егоров разъясняет аффинность. Картинно, геройски жестикулирует перед доской. Нет, не геройски, просто в свойственной ему манере поведения. Смешной (в добром смысле слова) товарищ. Потешный? Чудной?
Алгебра. Я разделываюсь с кососимметричными матрицами у доски. Абрамыч сегодня, вопреки ожиданиям, не зверствует. Задания требовать не стал. Мною, кажется, доволен.
Лекция по мат. анализу. Скворцов мне сегодня нравится, может быть потому, что интересный материал: $f(x)dx= F(b)-F(a). Анализ, что ни говори, мощная штука. Вчера узнал про длину кривой. Ей Богу, здорово! Костюм у Скворца коричневый.
Шестнадцатое марта . Вторник.
Утром Ю.Г. выгоняет всех на зарядку. На улице темно. Шурик и Коля дрыгают руками – ногами.
Физика. Три урока. Джон объясняет конденсатор, делаем домашнее задание. Уроки идут быстро, Джон сегодня шутливый, смешливый. В перерыве приходит Маслов, объявляет себя гистериозисным. В конце Джон вдруг объявляет, что недоволен нами. Ну да и Бог с ним.
Физкультура. Смотрим на гэшников, играющих в волейбол. Кричим: «Даёшь футбол!». Мы с Масловым в класс. Урок проходит незаметно. Боялись Ю.Г., но она не приходит.
Обед из горохового супа и лапши с мясом. Я прихожу одним из первых, ем спокойно.
После обеда меня останавливает Ю.Г.: «Едем в Третьяковку».
Дома человек пять играют в морской бой. Приходит Ю.Г., кричит. Все вымётываются на улицу. В полупустом автобусе (17человек) едем. В Третьякове всякие организационные потуги, неудавшееся мороженое, затем тот же товарищ, что и в прошлый раз, рассказывает о художниках 18 века. Интересно. Хоть стоять плохо, долго.
После всего этого с Масловым идём по городу. Я съедаю мороженое. Едем куда надо (я съедаю ещё мороженое). Маслов сообщает, что я сегодня хмельной. Это так. В автобусе я мечтаю о хвосте, чтобы опереться на него и успокоиться.
Ну а после этого в классе до полвторого читаю «Поднятую целину»
Семнадцатое марта . Среда.
Литература. Лысенко заставляет всех читать и переписывать биографию Твардовского. Он сегодня в плохом настроении, ругает нас. Я пишу, затем, начиная определять добро, забредаю в определение счастья, и тут много понимаю. Счастье – это состояние, из которого человек не стремится выйти, или состояние, в котором он стремится остаться. Развивая это, провожу аналогию с законами Ньютона, прихожу к энтропии, понимая то, щ чём на кружке говорил Лысенко. Понимаю великолепие статьи Достоевского.
На перемене говорю об этом с Колей. Он брыкается.
Мат. анализ. Абрамов опять человек. Уроки идут мирно. Т я побывал у доски, подчищал и разоблачал Золотовицкого.
Сегодня хочется пойти спать рано. Сейчас десять вечера, я пойду в душ, а затем сразу на бок. Историю пробовал учить, но стало невероятно тоскливо. Химию знаю. Физра завтра, Бог с ней.
В комнате происходит спор с Колей. Коля утверждает, что искусство – проявление животности человека. До одурения продолжается этот спор. Коля твердолоб, ословат. Устаю страшно.
Восемнадцатое марта. Четверг.
Поднимает нас Ю.Г. Быстро пробегает, говорит: «Тю-тю-тю!».
История. 2 урока. Конституция СССР. Клюю носом. На перемене Пуцато треплется о морском бое. Я мол!.. А раньше ребята!.. Турниры!..
Английский. Англичанка опрашивает пересказ Лобачевского. Я сижу, думаю. В блокнотике помечаю начатки будущей системы человека. Иногда ужасаешься. Вдруг приходит понимание невероятной сложности, почти неразрешимости. Я ничего не знаю.
Физра. 2 урока. Спускаемся вниз с Шуриком. Лыжи. Ухожу домой. Там, укрывшись покрывалом и повернувшись головой к окну, читаю Шолохова. Глава о Лушке, кликушей закричавшей по сыну Фрола Рваного. Любовь? Нагульнов (!). Типу-у-ус. Нет. Ти-и-и-пус!
Обед. Суп с плавающими хлопьями сметаны и горошинами. Котлетка, компотик.
Дома играют в морской бой. Приходит Маслов, говорит, что у меня приятные кости. Я польщён. Идём к нему, до четырёх говорим, а затем идём на конференцию о Парижской коммуне. Собирается президиум. Жиденькие доклады. Начисто забытые стихотворения, по складам читаемые с бумажек. Докладик Грибко. Гремит в зале Интернационал. Все, сидевшие в зале, занимались своими делами. Читали, писали, флиртовали. Кон-фе-ренция! Потом мы уходим. Рядом со мной стояла красивая девочка. Я ничего не предпринял. Хоть душа и терзалась.
После ужина начинаю делать задачу. В зале идет кино. Слышна музыка, пионерские песни. Кино проходит дьявольски быстро. Я решил задачу! Подхожу к окну, радуюсь себе. Сейчас буду читать Шолохова. Читаю в умывальной, где Киинунен, Золотовицкий и другие играют в морской бой. Ухожу в половине второго.
Девятнадцатое марта . Пятница.
Иду в класс, по дороге нагоняет Золотовицкий: ушел, оставив Кондратьева и Венкова дежурить. Золотовицкий «не дурак».
В классе ожидаем Пуцато, но он не приходит. Урок бездельничаем. Маслов нападает на меня, зажимая в угол. Саня Кустов и Шишков цепляются и выкатываются из класса на глазах изумленной публики, слушающей лекцию.
На втором уроке присутствует Ю.Г. Максимов читает политинформацию по журналу «Новое время». Про нефть, скандинавов и прочее.
Лекция Скворцова. Скворцов дает объём фигуры вращения. Я слушаю с жадностью, почти животной. Это
Из аквариума идём в столовую, нас не пускают: наверху лекция о гигиене. Идём в зал, собирается народ, шумит. Потом все замолкают и жадно собираются около лысого толстяка, который бормочет о половой гигиене. То и дело зал гремит от хохота или гудения. Когда дядька начинает говорить о курении, зал мгновенно наполовину опустевает.
Кучер говорит, что дядя излагал прописные истины.
Смеясь, по лестнице спускаются девочки. У них была лекция по тем же вопросам в аквариуме. Я делаю каменное лицо.
Я после этого учу биологию. Потом физику. Потом иду на ужин. Там ем пирог! Ух, хорошо.
Начинаю разбираться с переменным током. В десять бросаю. (Пишу дневник).
Уже одиннадцать. Завтра контрольная. Шолохова я не достал. Пойду спать. Загляну в Брушлинского. Скурихин трёт почти сухой тряпкой пол. Доска грязная. Почему они все так дежурят?
В комнате долго не засыпаем. С Колей играем на гитаре, передавая из рук в руки. Коля пляшет дикарём на кровати, спихивая постель на пол. Смешно до невозможности. Я побиваю его подушкой.
Двадцатое марта . Суббота.
Проснувшись, иду в умывалку. Ухожу. Коля сиротливо собирает вещи. Я смеюсь. Коля: «Свинство, нужно что-то менять». «Ты же сам выступал за это».
Литература. В конце урока Лысенко говорит: к среде приготовить доклады. Ух-ты!
Физика. Контрольная. 2урока. Задачи лёгкие, супротив ожидания. Три из них решаю хорошо. Женя (физик): «Через пять минут сдавать». У меня опускаются руки, хочется плакать от досады. Кое-как за три минуты по наитию, нестрого, решаю четвертую. Иду в столовую, на чай. Приходит Маслов, сумрачен.
Лекция по физике. С Туркиным садиться не хочется, сажусь поближе к сцене. Колебания.
На обед все срываются, мне смешно, оставляю тетрадь в классе и иду. Писем мне нет.
В комнате нечто вроде собрания. Образуем коалицию против «20 минут». Еще бы один голос, и дело в шляпе. Ни к какому выводу не приходим. Единственно разумно конечно отменить эту систему. Система должна быть должна быть такой, чтобы не проявлялись дурные качества человека. Здесь же все обзывают друг друга свиньями, возникает вражда, комната третий день не убрана.
Ронгин зовёт всех на субботник. Я выхожу на улицу.
Сбиваем лёд с дорожки около интерната. День тёплый, я без шапки. Ребята скатывают громадный ком снегу. Кидаются снежками. Вертится Гусак, то же Директор, Завуч. Побиваем снежками Харламова, он бесится. Наконец бросаем лопаты и уходим.
Прочёл сегодня 160 страниц Шолохова. С Масловым немного говорим, он хочет выпить у меня кровь. В холле
До половины второго, с Сумкиным, остались с Шолоховым. Я прочёл ещё 140 страниц, осталось 220. Потом стали спускаться. Я вернулся за книгами. Сумкин, бедняга, стоял, не попытавшись вырваться. Добрый дед выпустил нас. На этаже, двигаясь в свою комнату, я умирал от страха.
Двадцать первое марта. Воскресенье.
Олимпиада. Я решаю три задачи из пяти, досадую немного, но спокоен. Опять это тугодумство меня подводит.
После обеда я беру Шолохова и иду в класс. Там Коля. Читаю, списываю содержание глав. Коля учит полит. экономию, оторвавшись, вместе хохочем над записанным мной содержанием. Хочется кончить эти 220 страниц пораньше. А книга хорошая.
У Туркина, с которым я стал холоден в последнее время, беру полотенце. Я заметил, что охладеваю ко всем, рано или поздно. Но они и сами виноваты. А и мне грустно и больно.
В умывальной никого, половина одиннадцатого. Долго наслаждаюсь тёплой водой. Приходит Коля, моется, подтягивается на трубе.
В голове – мысли о человеке, только что родившемся. Он никто, беспомощный зверёк. И если его не возьмут люди, он останется зверьком. Чистая бумага, на которой люди пишут и