Александр Зубков – Интерунивер (страница 6)
Назад ехали всей компанией. В метро я купил три мороженных. От улицы, на которой кинотеатр "Бородино", брели к интернату, Золотовицкий мёрз. Пробежались.
Потом сижу на кровати. Болит живот, но терпимо. А весь день болел довольно сильно, было плохо.
Восьмое марта. Понедельник.
Женский день, не учились. Я спал долго, затем пошёл в столовую. Потом играли в футбол на улице. Я стоял на воротах, неплохо. Бегая, устал. Затем начал думать над сочинением, пообедал. После обеда опять думал над сочинением, ничего не получается. Хотел было развивать свою теорию – «Био», «Лого», «Эмо». Но это оказалось сложно и не хватило времени. Думал в каморке. Перешёл наверх, не удержался, стал решать физику. После отбоя, кажется, всё-таки думал над сочинением. Для самоуспокоения таскал с собой «Разгром». «Любовь Яровую» мне никто не дал. Построить бы теорию человека, тогда не придётся мучиться каждый раз над сочинениями – мелькала мысль.
С Юркой как-то ночью были в классе, он сообщил о «подавлении», о раскрытых глазах.
Девятое марта. Вторник.
Литература. Диктант. Лысенко читает со смешными интонациями. На улице весна. Получил 4-.
Физкультура. Сегодня утром Ю.Г. спросила меня: «Опять на физкультуру не пойдешь?» Пришлось сказать: как же, как же, пойду. Играли в футбол. Стоял на воротах, плохо. Коля истязал меня. На противоположных воротах стоял Маслов. Получше меня.
На химию не пошли. С Юркой, Максимовым остались дома, Золотовицкому сказали: сообщи о военкомате.
После обеда всем классом ездили фотографировались. Перед этим кидались во дворе снежками, девочки смотрели на нас. Впихнулись в автобус. Ехали по Москве – грандиозно! После ателье пошатались с Масловым по книжным рядам. Купил две книги – «Психология мышления» – и о Боге. Ехали домой, ели мороженное, мандариновый сок, тряслись в набитом автобусе. Бабы ругались!
Вечером изгнала литераторша, гнала и из умывальника, но я почитал Брушлинского. Бихевиоризм. Читал до часу, в светлой нашей умывалке.
Уроков не выучил, проклятая нехватка времени.
Десятое марта. Среда.
День рождения.
Литература. Лысенко раздаёт темы. Мне – философскую проблематику. Потом читает Шолохова, здорово читает.
На мат. анализ не иду, и тут развивается цепная реакция трусости. Ужасно. Врал Гусю, изворачивался. Противен был самому себе. На пятом этаже анализировал свои действия и удивлялся, и ненавидел себя.
После обеда – лекция Лысенко. Потом играли в шашки. Впервые видел Лысенко такого.
Стучебников рассказывал о физфаке МГУ. Происходили после этого недовольные с разговорами. Куда идти?!
Вечером выгнали нас старички с дубинами, попытался прятаться на другом конце – спровадили и оттуда. Впрочем, я не особенно сопротивлялся, хотелось в комнату.
Киинунен рассказывал Эдгара По. Я подумал, нужно придумать что-нибудь новое в рассказах ужасов – умственный страх, моральный.
Опять уроки не выучены.
Одиннадцатое марта. Четверг.
История. Пуцато нет. Играем в футбол в зале. Я задыхаюсь, тут ещё лицом ударяюсь в сетку. Ухожу в класс. Придумываю сюжет для рассказа – перемена мировосприятия. Все – «сумасшедшие».
Физкультура. Четверо нас – Золотовицкий, Саблев, Андрей и я идём на лыжах. Меня оставляют далеко позади. Андрей – и тот обогнал. Падаю, один раз в грязь коленом. С горы съезжаю на пузе. Страшно было очень, хотелось повернуть назад. Скулил. Со второй горы сошел пешком, сняв ботинки. Иначе быть бы мне хладным трупом – внизу росли деревья. Кое-как дополз до интерната – за 35 минут. Физкультурник – Аароныч – подсмеивался над нами с Андреем.
Обед из курицы.
Подготовка к практикуму. Долго возимся с аппаратурой, непонятно, что к чему. Максимов помогает, с его и Божьей помощью снимаем все необходимы данные.
Вечером прячемся от Гусака – дежурный. Ещё и Ю.Г. тут – говорят Максимов и Золотовицкий. Гусак с дамочкой не удосужился подняться. В 2 часа уходим. Сторож приходит и … ведет нас в столовую. Кормит компотом и белыми булками до отвала. Какой отличный дед. Добрый, лучистый. Благодарим его от души и уходим.
Ещё один сюжет сегодня в голову пришёл. Мир
Двенадцатое марта. Пятница.
Ем в столовой жаренный творог с холодным противным кофе.
История. 2 урока. «Перелом в ходе войны». Я не знаю ни шиша. Думаю отказаться, потом решаю подурачиться. Пишу выспренним слогом общие фразы: «… выковали сталь оружия победы». Хуже не будет. Только сдав уже, понимаю, что это нехорошо было. Свинство, попросту говоря.
На втором уроке Пуцато читает о событиях 68 года в Чехословакии. Оба класса в 10Е, я сижу на парте верхом, живот ужасно болит. Хочется лечь. Наконец звонок.
Контрольная по элементарной математике. 4 урока. Дают 5 задач. Мне сразу показалось, что напишу ужасно. Начинаю с самых лёгких, потом оказывается, что все они лёгкие.
Обед. Кислый суп не ем. Васильев пророчит мне язву желудка.
Наверху я валяю дурака, скитаюсь по комнатам минут двадцать. Белый зимний свет в комнате, на душе тоже светло. Коля предлагает посмотреть на свои прыжки с трамплина.
Класс, окна раскрыты настежь, но тепло. Снег есть, чирикают птицы. Воздух свежий и чистый. Написал письма маме и в Сыктывкар, бабушке. Потом учил биологию. Учиться не учится.
Вечером посидел часик у Маслова. Грызли печенье и конфеты. Я с сожалением говорил о детстве. О 20 влюбленностях. В двенадцать я пошёл в свою комнату, Золотовицкий, Саблев и Максимов болтали о сновидениях животных. В конце концов решили спать.
Тринадцатое марта. Суббота.
Литература. Лысенко читал рассказ Платонова «Юшка». Сказал – будем писать сочинение: «Добро должно быть с кулаками».
Биология. Биолог вызывает шесть человек. Золотовицкий ничего не знает и пророчил, что вызовут его. Так и есть, с полчаса примерно идёт истязание младенца; в конце Золотовицкий к своему и всеобщему удивлению получает, поклянчив, 4. Затем минут 20 уходит на Соломкина. Потом поточным скоростным методом – остальных. Харламову «для разнообразия» ставят 5.
Лекция по физике. Слушать не хочется. Кое как просиживаю два часа.
Галопом мчимся на обед. В столовой натыкаюсь на красивую девочку. (Она эту неделю дежурит).
После обеда захожу к Туркину, предлагаю поехать в город. Выходим. Вчера Ю.Г. занесла меня в список отпускаемых. Я без шапки. На улице тепло, тает, пхнет весной. Небо голубое. Вдыхаю воздух с наслаждением. Сторож чистит дорожку. Первым приходит автобус 77. Затем на метро доезжаю до Площади Революции и уже знакомым путём иду в ателье. (Сначала захожу в магазин «Ткани» и с превеликими муками покупаю материал). В ателье, к моей радости, принимают. Закройщик, похожий на художника, обмеривает меня. Он, по-видимому, не совсем нормальный.
На Калининской покупаю «Батончик в шоколаде». Вкусно!
На 77 доезжаю до интерната. Ю.Г. отправляет в столовую, там красивая девочка; все закрыто. Беру булку и отправляюсь восвояси.
«Поднятая целина» – не читается. В 10 бросаю её и иду домой, решив в своё удовольствие поваляться и почитать, а там спать. Юрка дрыхнет, никого нет. Я читаю Азимова «Вид с высоты». Пока никаких интересных мыслей. Гаснет свет. Я блаженно вытягиваюсь и чувствую себя
Вечером Юрка сообщил мне, что мы не прошли на экспериментальный тур олимпиады. От нашего класса – Золотовицкий и Панкратов. От интерната на экспериментальном туре 17 человек. Половина!
Четырнадцатое марта. Воскресенье.
Просыпаюсь от всеобщего шушуканья. Все едут на олимпиады. Снова просыпаюсь, как мне сначала кажется, очень поздно – 12, думаю. Но на часах нет ещё десяти. Коля за столом что-то пишет. Приподнимаюсь. Всё тело – в красных вмятинах от складок. Потихоньку одеваюсь. Стыдно перед собой за позднее просыпание.
Спрашиваю, кто дежурный. Оказывается, я. Мою пол, выгнав Колю.
Плюхнувшись на кровать, читаю «Поднятую целину». Маленько вздремнув, предаюсь эротическим мечтам.
Маслов неслышно входит и зовёт на обед.
Табунами проходят девочки в столовую. «Морды», – говорит Маслов.
Забираемся на крышу корпуса «Б». Погода ослепительная. Голубовато – золотая – белая. На горе у футбольного поля маленькие чёрненькие людишки. Скоро становится холодно.
Учу английский, отвратительно медленно, отвлекаясь ежесекундно, в состоянии какой-то расслабленности. И после ужина не оставляет меня английский, а вот затем позанимаюсь аффинными пространствами.
Вечером до прихода старичков сижу над «Поднятой целиной». Я, впрочем, не особенно жажду вернуться. Лень овладела.
С Шуриком ели мягчайшую булку. Спорили о слове «мягонький».
Всё думаю и думаю о конкурсе в Литературный институт. Времени катастрофически мало. Я ничего не знаю.
Зашел в Масловскую комнату, там были билеты экзаменационные, школьные. Ужас! Неописуемый. Истории я не знаю. Литература – ой-ёй-ёй!
Вечером, засыпая, думаю о костюме. И о том, что у меня что у меня дурацкое нехорошее свойство, пережиток капиталистических порядков – думать о разной ерунде, как-то костюм, рубашка. Мысли не хотят уйти с этой низкой темы на что-нибудь более умное, как-то – теория человека.