Александр Зубков – Интерунивер (страница 11)
Ребята всё ещё накачивают мяч, купленный вчера Шуриком. Потом уходят играть в футбол.
Голубое небо, тепло, в общем весна идёт, Яковлев пускает зайчики.
Я пишу письма маме и отцу. Сначала о своих делах, потом о Солженицыне, о Шолохове, как говорил нам Лысенко. Отношу письма вниз, там играет музыка, танцуют.
Сделав своё дело проскальзываю в комитет, там народ смотрит последний матч чемпионата. СССР-Швеция, 3-3. Мальчик и девочка стоят вплотную и, как лошади пригибая друг к другу шеи, шепчут что-то. Приходит Маслов. Темно, душно. Счет становится 6-3. Вопли, стучание в телевизор.
Четвёртое апреля. Воскресенье.
Около восьми просыпаюсь от шума. Максимов и Золотовицкий поднялись и убирают кровати. Хочется спать, но… олимпиада. Я сажусь на кровати и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не свалиться. В голове муть. Минут чрез пять протрезвляюсь. Наконец, выходим с Максимовым, веснушчатая маленькая тётя говорит: «Ни пуха, ни пера», Максимов отвечает «К чёту!». Пуцато сидит и созерцает нас.
Влажный утренний воздух, туман. Я иду в плаще. Спускаемся к остановке 103 автобуса. Люди уже снуют туда-сюда с сумками. Чем-то мне это напоминает Пашковку ранней-ранней весной. На душе хорошо.
Едем к Университету, входим в физфак. Пять задач, четыре часа. Как всегда, тугодумство, нерешительность, сомнения. Противно, хочется плакать. Наляпываю к концу три задачки, уже спокойный. Напряжение исчезло в середине.
Едем домой с пересадкой, ужасно хочется есть. День прохладный, дымчатый. В столовой набрасываюсь на котлеты с макаронами. Беру прибавку, толстуха даёт две котлеты. Объедаюсь. Потом, вынеся с одним девятиклассником бак с мусором, получаю два морса. Пью с удовольствием. Беру батон и иду домой.
Дома ем батон (!) что-за ненасытность такая, и читаю вступление Брушлинского. Интересно. Психология, кажется, именно то что мне нужно. Центр науки! Потом возникает надобность почитать Декарта. Читаю в антологии. Отлично! Сомневаться во всём – правильнейший принцип.
К 11 вечера иду в 9 «Д» и до двух ночи, странно свежий, делаю задачи сам. В два мгновенно наступает реакция. Ухожу усталый. Хороший сторож в холле предлагает мне поесть, я отказываюсь. Молоденький математик-дежурный улыбается. Иду домой, до половины пути разговор со сторожем заглушает страх, потом начинаю боятся. На этаже, млея от ужаса и подвывая закрываю дверь в туалет, ожидая, что вот кто-то схватит меня за руку. Закрываю хлопающее окно в холле (оно две ночи уже подымало меня). Кто-то проходит в туалет, я пугаюсь скрипа двери. Быстро вхожу в комнату, съедаю половину мягкого батона, принесённого с ужина. Осталось две половинки.
Примечание. Сегодня странное ощущение охватило меня. Скрюченные ребята в пальто шли в интернат, и я сказал: «
Максимов сказал, когда мы входили в интернат, что не стоит развивать теорию на такой основе.
А люди ведь голенькие не ходят! На них искусственные шкуры. Как странно, должно быть, смотреть на нас какой-нибудь собаке.
Пятое апреля. Понедельник.
В восемь приходится вставать, а не хочется.
Иду в аквариум. Гусь разбирает ВМК-вариант, по которому я наврал Юрке заранее, что получил 5.
Элементарная математика. 3 урока. Решаем задачи. Я соображаю плохо, досадую на себя. Это может меня подвести в крупном счёте – это – это тугое соображение. Нельзя так ни в коем случае!
На перемене пью кефир, хлеб противен после ночных ед. Выхожу на крыльцо. Коля игранет в классики, потом они с Грибко, прыгая на одной ноге, толкаются.
Объявили оценки за ВМК-вариант, я с облегчением узнал, что получил 5.
Шурик зовёт в класс, заниматься. Маслов приходит, пристаёт. Потом балуемся со скатертью. Наконец я, бросив скатерть ему в лицо, убегаю. В классе с Шуриком, свесившись из окна, дышим и наблюдаем как ребята убирают внизу бумаги. Они кидают снежками в Масловские окна, те отбиваются водой. Смешно, приятно. Потом Золотовицкий пуляет в меня из трубки, у него не получается. Пуцато поставил два за неубранный класс.
Иду домой. Вызов из ателье. Потом обнаруживаю письмо из Сыктывкара. Читаю Танюхино письмо. Сестра пишет: «Приезжай скорее. Читаю «Петьку Дёрова». Что значит «Дяна, ёдкятяй…»?». Потом читаю бабушкино письмо. «Дядя Вася болен. Рак левого лёгкого. Проживёт недолго.»
Ужин. Рыба с пюре и огурцом.
После ужина мы с Шуриком делаем генеральную уборку. Тщательно, на совесть, всё вымываем и уходим в класс. Там я согбенно стону над параграфом из химии, потом маленько прикасаюсь к физике. В 23 ухожу домой, на душе, однако, скребут кошки. Физика. Я недобросовестно отношусь к этому делу. Золотовицкий уходит в класс, угрызения совести становятся прямо-таки невыносимыми. Но выхода нет, я должен спать.
Шестое апреля. Вторник.
Без пятнадцати восемь истошные вопли Юлии Григорьевны поднимают всех. Одеваюсь, заправляю кровать и бегу вниз. На улице прохаживаюсь за углом корпуса «А». Бегу в класс, но Ведьма задерживает, приказывает надеть шнурки. Плетусь назад, а уже 20 минут восьмого.
Опрос по физике. 3 Урока. Женя Юносов приходит! Ура! Мы спасены. На первом -уроке опрошен только Харламов. На втором – человека. На третьем – остальные. Мне достаётся лёгкий вопрос – энергия магнитного поля. Отвечаю на пять. Все получают хорошие оценки, Жене даже не хочется ставить.
Завтрак: булочка с чаем!
Химия. Богатый урожай двоек. Киинунен особенно огорчен, кажется плачет. Ю.Г. улыбается. Еще три или четыре двойки за олеиновую кислоту. Спрашивает меня, и я отвечаю бойко на «4».
Бежим на обед. Я бегу с достоинством, о!
Вкусный гороховый суп, рыба с огурцом.
Прихожу в комнату, и долго тру челюсть – болит зуб. Долго пусто. Странно пусто. Внезапно вспоминаю – собрание! Бегу в класс, сталкиваюсь с Грибко. Ю.Г. всё старое говорит, всё ерунду. «Нет сознательности», – говорит.
После собрания соблазняю Шурика поехать в город. А в 16 часов мат. практикум. Но едем. Я одеваю плащ, хоть на улице солнце. В метро прыгаем и оказываемся в разных вагонах.
Я иду вверх по улице Горького, ветер дует в лицо, развевает плащ. Иду очень быстро, строю загадочную физиономию страдающего героя. Примерка. Материал кажется незнакомым. «Через пятницу в субботу». На обратном пути захожу в «Дружбу» и № 100 (книги). Денег ни шиша (дал 20 копеек Соловьёву и 20 некоему товарищу – нищему в метро). Ем мороженное.
Еду назад, вхожу в пределы интерната. Меня так и не обнаруживает тётя – дежурная (в списке).
После идём с Шуриком в 10 «Г», вооружившись доказанной формулой Стюарта.
Смотрю заданные задачи по физике, делаю их до 11. Потом попытка прорваться в душ, но он закрыт. Шурик оттуда жалобно пищит. Иду в класс, оттуда выгоняет Зильберман с ружьём.
Забытый факт. Узнал, что Панкратов занял первое место на внутренней олимпиаде. Погрызла меня зависть и грусть.
Иду домой, на этаже захлопываю дверь. Боязно даже в комнате, кажется, кто-то сидит под кроватью.
Седьмое апреля. Среда.
Я дежурный сегодня. Валяюсь до 8:10, потом надеваю белые штаны, рубашку и джемпер, и готовлюсь к уборке. Выметаю сор из избы, мою пол. Кончив, гляжу на часы и вижу, что опоздал на Лекцию по биологии. Тогда слушаю по радио директивы съезда по промышленности, речь Косыгина. Приходит маленькая веснушчатая, я вру мгновенно и уверенно: «Пришёл за тетрадью».
Становится холодно (дует ветер в разбитое окно). Ухожу, забредаю в класс, там тоже холодно. Коля радуется моим блестящим глазам (я сегодня заметил это).
Литература. 2 урока. Лысенко читает Мандельштама. Сначала мне непонятно до смеху, потом появляются проблески. На перемену идём с установкой Лысенко подумать о «мини сочинение». Я иду в совершенной уверенности, что у меня нет никаких впечатлений, что я совершено равнодушен к этим стихам, как и к любым стихам вообще, что я идиот. Что же я за дурак? Мне грустно, противно и светло. Но внезапно возникает образ Мандельштама, я вижу его, как живого и чувствую, что чувствует он. Я вошёл в него, как некогда входил в Есенина, и, не зная ничего по теории, сумел правильно рассказать о его восприятии родины. Мне сразу становится жарко, и я знаю, что писать и начинаю лихорадочно обдумывать слова.
Завтракаем. Кефир, бррр!!!
Ещё два-три стихотворения, о Сталине, о фашистах. Потом пишем. Я воспроизвёл в себе «состояние» поэта и пишу о нём. Всего полстранички. Звонок. Мне всё же не нравится написанное. Оно не точно и туманно. Кое-что я даже «завуалировал».
С Колей болтаем об этом. Коля написал об «узнанном чувстве», ощущении. Ну что ж. Однако он начинает утверждать, что «мысль = слово». Я не согласен, говорю о мысленных концепциях. Консультируюсь у Сумкина. Он за меня. Потом он говорит, что животные мыслят. Правильно, мне тоже иногда так кажется. И все же, что за интересный вопрос! Мысль = слову(?)
Мат. анализ. Иван Трифонович. Физические задачи на определённый интеграл.
Обед. Я начинаю мыть вилку, расположив свою картошку с мясом в уголке. Василий Иванович сообщает, что Лысенко за «мини сочинение» поставил мне «5!!!»! У меня пропадает аппетит, я бросаю картошку, не в силах есть, пью компот и ухожу, чуть ли не шатаясь, как пьяный. Что такое! Лысенко меня приворожил.