Александр Зубков – Интерунивер (страница 13)
На перемене чай с маслом и хлебом.
Лекция по физике. Распространение радиоволн, интерференция, преломление.
Дома объявляют: я перешёл на III тур. Не верю, иду вниз. Я на третьем месте, всего пят человек. Странное чувство я испытываю, безмерное удивление. Я ведь написал работу
Иду за книгами в библиотеку (поэзия). Захожу в Масловскую комнату в надежде найти попутчика. Но никто не идет, я спрашиваю, как найти дорогу в библиотеку. Саблев справляется, не забыл ли я шнурки.
Выхожу и иду по асфальту вверх. Тепло, пыльно, дует ветер, ворошит волосы. Какие-то странные наплывы воспоминаний, погода напоминает что-то давным-давно бывшее. Улыбаюсь до ушей и иду. Хорошо. По кучам строительного мимо стройки прихожу к конечному пункту. Вхожу, и охватывает меня чувство библиотеки. Приятно. Долго ищу что-нибудь. Статей Толстого нет, древних тоже. Ужас! Ничего хорошего. Читаю «Искусство США», «Модернистская живопись», смотрю картины. Сюрреалисты поражают меня, особенно Дали, картина «Предчувствие гражданской войны». Беру одну книжку.
Девочки здесь бродят, и в их присутствии я напрягаюсь, готов броситься или зажать где-нибудь в углу. Бр! Собираюсь уходить. Спускаюсь, пожираю глазами девочек. Ой-ё-ёй!
Вчера вечером набросились воспоминания. Я подумал, что надо записывать, что было в детстве, иначе забудется. Началось с того, что я подумал о смерти бабушки, и пришел в ужасное состояние. Эти мысли приходили ещё в восьмом классе, когда бабушка приехала к нам, и я все терзался острым чувством понимания, что может быть бабушка скоро умрёт. Потом мне это снилось. Этого ведь не минуешь. Как это будет плохо! Бабушка!..
Я заскакиваю в душ, моюсь до 9 часов вечера. Что-то вдруг гремит, я начинаю, как входит корыто и разрезает меня на части. Заканчиваю мыться, стираю носки. Достаю спрятанное полотенце, энергично вытираюсь и иду домой. Вешалка опрокинута и зияет открытый люк. Дома пью с наслаждением воду. Юрка зовёт показать Моцарта, иду, обернувшись полотенцем. Затем кидаемся через шифоньер разной дрянью, я читаю «Детство». Максимов с Юркой кидаются нитками, подушками, приходит Золотовицкий, подкладываем Коле в кровать крышку от стола. Часто заходит Маслов. Тикает 23 часа.
Сегодня был какой-то хороший день. Хорошо было идти по улице, хорошо было в библиотеке. Мне было покойно, радостно, счастливо. Один из дней, которые потом вспоминаются как невозвращаемые счастливые дни.
Я всё думаю, что интернат скоро кончится. От ненависти к нему я перешёл чуть ли не к любви. Привык. И теперь – снова перемены, расставание с ребятами, неизвестность впереди. Уже в начале года я сделал предсказание, что будет грустно покидать интернат. Тогда это шло вразрез с моими чувствами, но это утверждал опыт. Теперь и чувства за это. А вначале была бесконечная ненависть: опять же был покинут дом. Господи, Господи, всё, всё стирается из человеческой памяти, из человеческих чувств. Главное – стираются мироощущения, и вспоминаешь о них уже разумом, и становится грустно. Меняется сам склад души. Господи, здесь я пишу словно не для себя, а для широкой публики.
Одиннадцатое апреля. Воскресенье.
Золотовицкий будит меня, я открываю глаза и говорю: «Ну что, Конь, поскакали?» Он смеётся: «Поскакали». Мы должны ехать на олимпиаду физфака.
Зол говорит о двух часах свободного времени в центре. Тепло, светло. Утро. Небо голубое. Подходим к Университету. Антенны, крестовины. Зол: «Их миллиард». Я: «Хорошо бы повесить наверху зеркальный шкаф». Зол: «Там лазер».
Входим в физфак. Нас в списке нет. Я почти доволен, не хочется делать какую-то работу. Нас отсылают к главному зданию. И здесь происходит стычка с товарищами у входа. Всё же раздеваемся и идём наверх. Седой дядька распределяет нас, а мне говорит: «Ошибка вышла, вы получили не 44, а 34 балла». Я не удивлен. «Сейчас куда-нибудь вас поместим». Я не хочу идти, и тут этот товарищ говорит: «Пойдём». Лабораторная работа, как в интернате, я её делал – сеточные характеристики. Всю работу меня терзает грусть: я не физик.
Перед началом работы ребята из 2 математической школы жали друг другу руки с суперменским видом: как же! Вели себя развязно, «красиво»: физики! Мне было смешно.
Ухожу. Иду к автобусу, медленно. Погода чудесная, я медленно-медленно плетусь, а в голове зудит и зудит. «Кем же я буду, что будет? Физику я забросил, а когда подходил сегодня к физфаку, вдруг резануло вспомненное желание: быть астрофизиком; на мгновение адски захотелось того же, что в 8 классе. Изучать человека? История! Ненавидимая история! Что впереди?». Меня гложет тревога, родившееся недавно чувство необходимости выбирать, решать. Покой кончился; когда? Месяц назад? Что-то вроде этого. Теперь несколько месяцев будут ужасными. Наступает горячая, неспокойная пора. Если бы я был свободен!!! Поворотный пункт! Поворотный пункт! Всё моё существо так и кричит об этом. Господи, вся моя жизнь раздваивается впереди и непонятно, какой поток подхватит меня, заставив жалеть или радоваться, что я несусь именно в нём. Жалеть или радоваться, что я несусь именно в нём. Жалеть или радоваться всю жизнь. Поток?! А я сам? О, свобода, свобода! Мы живём в то время, когда человек ещё на свободен.
Сажусь в автобус, потом пересадка, билетов не беру. Едет девочка, которая лошадинно выгибала шею в тёмном комитете. Интернат. Взбегаю наверх, все останавливают и распрашивают: как? Мне смешно. Одним говорю, как на самом деле, другим нет.
Обедаю. Потом прихожу домой. Внизу – девочки «портовые». Девятиклассники бросают в них булкой. Это – б… как говорит Максимов и прочие. Рассказывают, что они матершинничая, зовут ребят к себе, курят. Мне больно. Кто они? Девчёнки довольно красивые. Серж говорит, как-то облил их водой. Максимов идёт за «Программой КПСС».
Лежу, потягиваюсь. Приходит Маслов, хватает меня и держит.
С Шуриком поговорили о будущем. Ленинский зачёт 16-го – ужас! А 24-го в Сыктывкар. Осталось две недели.
Сегодня вдруг услышал по радио: «Человек вышел в космос». Всё во мне так и перевернулось. Но оказалось – записи передачи 1961 года. Завтра 12 апреля.
Случайно открыл книжку «Я и мы» Леви. Я долго не хотел её читать – уж очень детская цветастая обложка. Отрыл, прочёл две странички о гипнозе и не мог оторваться. Захватывает. Читал до ужина и дальше до половины девятого. Конечно, теории нет, просто довольно умный человек треплется популярно и интересно, разжигает «низменный» интерес. Мне теперь очень хочется пойти в психологию, интерес к ней возник поверхностный, быстро глохнущий, и я досадую на себя и на автора. Так мне когда-то очень хотелось стать журналистом: как же, журналист! Как же: психолог, о! И как интересно: тесты, гипноз! Да. Это на время чтения даже заглушило стремление к концепции. Хотя у него есть и интересный мысли. Отличные знания.
Читаю Софью Ковалевскую, к половине одиннадцатого оперативно выучиваю. Потом читаю в зале «Я и мы». Приходит бывший красновидовский бородатый, гонит нас с оравой, прячемся в зале. Товарищи из Е орут, я исхожу противной ненавистью к ним: не могу читать. Эта ненависть меня мучит, я и себя ненавижу за неё. Ухожу, в надежде приткнуться внизу, не удаётся. Снова наверх; заткнув уши, читаю. Потом становится потише. В половине второго иду вниз. Там темно необыкновенно, даже на первом этаже. И тут… Шорох, потом явственный звук шагов; я замираю, тихо. В напряжении вслушиваюсь – ни звука. Страх тяжёлый, тягучий, волосы шевелятся. Тихо-тихо нащупывая ногой ступеньки пячусь вниз, тараща глаза в темноту, открываю дверь и иду по холлу. В углу лежит человек – и вскрикивает: «Какого чёрта ходишь?» Сторож… Как боец перехожу зону света, затем переход по лестницам, счёт этажей: «Половина пройдена, ещё четверть» – захлопываю дверь, оттуда несётся шум и, нервно подпрыгивая и оглядываясь, вскрикивая даже, вбегаю в комнату. «Никогда больше не буду оставаться по ночам в школе!»
Что мне делать? Я узнал теперь, что я «сова» – из книжки «Я и мы». Интересно. Ем кусок батона, неизвестно откуда взявшийся на тумбочке. Засыпаю.
Двенадцатое апреля. Понедельник.
Приходят Коля, Юрка. Я называю Колю шизоидом (из книжки «Я и мы»), Шурика пикником. Коля: «Ерунда». Я кладу ему на голову подушку, он злобно кидает её в меня, грозится побить. Ну и дурак.
Иду в класс, оттуда в аквариум. Задачи на конусы и шары, противнейшие, дрянные. Настроение подпортил ещё Коля. В середине уроков сонливость и ужасное состояние ненависти ко всему достигают апогея. Я мучаюсь физически. Кефира не достаётся, выхожу не крыльцо; пасмурно, накрапывает дождик. Прохладно. Иду в аквариум, там начинаю писать ругательства, едва не переходя на мат. Хочу отослать бумажку Коле. Пишу ругательское четверостишие. Полегчало, ей Богу! Уроки элементарки кончаются во всеобщей лени. Радостное известие: получил 2 по контрольной мехмата. Две задачи правильно – чудо!
Английский. Опять перевод. «Manuel for Physics». Возвращается желчь. Урок проходит, и я уже едва не в тошноте. Всё кричит: «Я не могу и не хочу так!» Ужасное напряжение быстрого перевода. Я не спец здесь. На втором уроке англичанки нет. Приходит боровичок-свердловчанин: «У Нины здоровье пошатнулось». Собирает книги. «Не убегайте сразу». Всеобщее ликование. Я возрадовался, потом вдруг стало стыдно: что с англичанкой? Надо пойти узнать. Секунду терзаю себя за своё равнодушие, потом забываю начисто. Идём на обед.