Александр Зубков – Интерунивер (страница 14)

Перловый суп, котлета с пюре, морс. Набиваю брюхо до отвала. Даже из горла лезет.

В холле газета о Гагарине, по-свински паршивая. Отлично только, что есть вырезка из газеты того времени. Откуда-то издалека на меня пахнуло чувством той эпохи. Вдруг понял, что это ощущается, как далёкое-далёкое прошлое. В каких веках затерялся этот полёт? Физиономии людей на Манежной площади, все смеющиеся, радостные. Я сам стоял, и было здорово: повезло вам, счастливцы. Улыбались и смеялись все!

Вспоминаю о письме из Сыктывкара, пришедшем неделю назад. Я ещё не отвечал! Пишу письмо. Раскрываю загадку шифра, с которым я отправлял послание сестре Тане.

В комнате Максимов решает задачу по оптике. Задача, говорит, не нравится. Я разговариваю с ним со Звягинскими интонации.

Как хочется установить связь с Валерием Звягиным! С ним связана масса воспоминаний. Проще говоря, он мне дорог.

После ужина решаю было задачки из оптики, но внезапно в небе вспыхивают огромные султаны огня. Салют! Сломя голову мчимся с Панкратовым в жилой корпус, дабы залезть на крышу. Люк закрыт! Бежим в нашу комнату и смотрим из открытого окна. В темноте ночи разом со всех сторон на горизонте рассыпаются вдруг снопы разноцветных огней, облака вспыхивают и озаряют всё вокруг. В окно льётся свежий и влажный ночной воздух. Красота! Так мы увидели салют в честь дня космонавтики.

Нахожу «Справочник университета». Психология: «Биология и история» – такие вступительные для поступающих. Я убит. Однако постепенно настроение поднимается. Буду заниматься! Выучу!

Во мне возникла решимость учиться, учиться и учиться. «Надо сейчас же», – думаю. Но хочется этим вечером остаться с ребятами. Уже было выхожу, но тут приходит предлог остаться: мне будет страшно, я ведь давал себе слово не оставаться по ночам в учебном корпусе. Радостно разбираю кровать. Гасят свет. Я захожу к Маслову. Ложусь. Болтаем, хохочем. «Страшно спать у зеркала». Зол приносит мне апельсин – Господи, какая вкуснота! У меня возникает желание изобразить припадок сумасшедшего. Я вообще стал строить из себя «одержимого бесом» – рассказываю о приключении на лестнице, о своём ужасе, об «обезьяне». Хорошо, весело.

Тринадцатое апреля. Вторник.

Без пятнадцати 8 слышу бодрые звуки, издаваемые ЮГ и даже в полусне я мысленно чертыхаюсь, и настроение портится. ЮГ входит и кричит: «Вставать!». Потом ещё раз. Одеваюсь на необычном месте, матрас съехал. Иду в столовую, где бросаю в манную кашу масло и с удовольствием поедаю. К нам с Золотовицким подходит ЮГ и говорит: «Вы куда собираетесь поступать? В Физтех? Так я вам испорчу характеристику, поплачете. Запишу: невыполнение режима дня. Почему не ходите на зарядку?» Золотовицкий: «Они подумают, что мы водку пьём». «Я имею право!». Ужасно. Маслов морщится.

Физика. Сначала – демонстрация. Радиоволны, антенны, домены кричат, решётки зажимают поляризованную волну, волны по воде бегают. Принцип Ферма, загибание лучей.

На перемене мне не досталось булочки с чаем.

Физра. Не иду. Сижу в аквариуме, окно низкое, открыто, стою над пропастью, вдыхая сырость.

Химия. Как повелось в последнее время, вытираем ноги. В два часа встаём и идём в столовую.

Гороховый суп и котлета-не-натуральная. И компот, в котором плавает гусеница. Я теперь не буду есть фрукты.

Иду домой. С утра чувствовал: верхняя левая десна опухла (непонятно почему, наверное, за компанию). Самочувствие зуба противное.

Далее конспектирую «Три составные части марксизма». Пишу методически, всё продумывая. Иногда, правда, мысли соскакивают и ухолят куда-то.

После ужина – снова конспектирование. «Уроки коммуны».

Ложусь в кровать, с намерением почитать «Детство». Тут Юрка свертывает голубя и говорит: «Держи». Я ловлю: страница из справочника МГУ. Читаю даты приёма на факультет психологии. Фью! С 1 августа. Эта неожиданность, казалось бы, не очень существенная, сразу переворачивает всё во мне. Я обескуражен. Планы меняются. Если я решусь, то сразу после выпускного мне придётся ехать домой. А ребята будут сдавать экзамены в всякие физики-математики. Я останусь один.

Во мне выросло эмоциональное напряжение, воображение работает вовсю. Вдруг становится страшно: необходимо решать. И боязно: я вижу картину, будто я отказался решать, поплыл по течению, и сдаю экзамены на физфаке. Это реальная возможность, и она меня страшит. Я уже гоню прочь от себя эту мысль: надо решать – ибо она порождает во мне звенящее нервное напряжение и что-то похожее на отчаяние.

А всё это от несвободы. Я вынужден действовать вполне определённо, число степеней свободы ограничено.

Есть нечто похожее на сдать сначала экзамены на физфаке, потом на психофаке. Господи, откуда у маня взялась эта необходимость куда-то поступать? Не я ли презрительный стих о «типовых храмах знания»? Всё от несвободы, в первую очередь экономической, и несвободы моральной – ответственности.

Медленно, преодолевая силу инерции мысли, входит картина, план ближайшего будущего. Июнь – Краснодар, подготовка. Август – психофак. Я переключаюсь на эту картину и рассматриваю её во всех подробностях.

Вот грустный выпускной вечер, прощание с ребятами, завтра разъезжающимися по вузам. Наутро – яркий солнечный день, и я лечу в Краснодар. Затем – Краснодарское лето, не моё лето на сей раз; я штудирую биологию и историю, сидя у своего окна. Снова Москва, экзамены, я остаюсь уже. Затем я в первоначальной тоске и ненависти к новому месту езжу к ребятам, езжу в интернат.

Я смотрю на белые покрывала и вдруг думаю: «Как человек живёт весь в настоящем. Эта реальность сейчас, а прошедшие и будущие реальности где-то позабыты, заросли бурьяном и продолжают уходить всё дальше и дальше, и смотришь на что-то не твоё. Вот как человек становится взрослым. Детство – и реальность и нереальность.»

Грустно до боли. Толстой не читается. Топчусь на каком-то «синем лесе», наконец бросаю.

Постепенно успокаиваюсь. Всё же остаётся грусть, какая была в конце восьмого класса, за месяц до конца. Входишь уже в конечную стадию периода жизни и чувствуешь, как всё приближается его конец, и делается грустно. Тогда целый месяц я прощался с 59 школой, жил напряжённо, «ловил последние мгновенья», считал дни смотрел на всё как-то не так, как обычно – широко раскрытыми и жадными тоскливыми глазами. Теперь я уже за два месяца ощутил то же. Как же так? Ведь я ненавидел интернат! Я плакал по дому, а теперь он почти забыт! Всё забывается и ко всему привыкаешь.

Я беру «Философию сознания» и вдруг натыкаюсь на интересные вещи. Ощущение! Читаю жадно, когда гасят свет, беру у Соломкина лампочку и батарейку. К сожалению, лампочка сгорает.

Четырнадцатое апреля Среда.

Биология, лекции. Маленькая и толстенькая тётя-колобок ведёт лекцию. Она удивительный экземпляр: уже освоилась здесь вполне, многих называет по фамилии, все относятся к ней относятся как-то хорошо. Бойкая, энергичная, вызывает какую-то симпатию, смешанную с доброй улыбкой. Изменчивость – тема лекции.

Литература, 2 урока. Лысенко говорит о послевоенной литературе. Сначала просто перечисляет интересные книги, потом начинает говорить о них, о писателях, смеяться над критиками и над самими писателями так, что мы помираем со смеху. Под конец рассказывает еврейский анекдот.

Математика, 2 урока. Иван Трифонович. Комплексные числа.

Сегодня надо написать письмо маме. Получил длинное письмо, спорящее со мной, наивное, смешное и полное веры в свою глубокую партийность и правильность написанного. Мама считает себя умной и так и выпячивает своё превосходство, жизненный опыт. Всё это совершенно искренне. В свей среде она действительно превосходит других своим умом, культурностью и правильностью, и в душе гордится этим и даже иногда удивляется сама перед собой.

До ужина пишу письмо маме. Получается очень длинным. Я возражаю последовательно на все пункты и доказываю свою правоту. И тут-то я прихожу к интересным результатам, чуть ли не к аксиоматической теории человека. Это можно считать первой моей статьёй.

В основе человека лежит стремление к свободе мысли, свободе действий. Каждый в начале действий стремится к этому по-своему. Затем люди вырабатывают то, что называется сейчас передовым опытом мировой культуры. Именно – гуманизм. В самом деле, пусть некто достиг свободы насилием над людьми. Тогда эти люди (в силу экономических условий их больше) ненавидят насильника и предают потомству информацию: достижение свободы насилием нехорошо, он гад. Эта информация укрепляется в блоке ценностей. Постепенно таким образом вырабатывается мировая культура гуманизма, постулат которой: свобода возможна лишь для всех. Отсюда вытекает вся идея коммунизма – общества, где каждый свободен и счастлив. Нужно больше увязать эту схему с подражанием, рассмотреть людей на всех уровнях, т.е. осмыслить животным миром. С выработкой культуры у меня слабовато. Ведь люди частные выработали стремление к насилию. Хотя нет, всё правильно.

Я иду на ужин, в голове радость, я улыбаюсь. Кажется, это здорово – стремление к свободе. Вдруг: бац! Да ведь у экзистенциалистов: стремление к свободе – сущность человека. Я обескуражен. Почему я не вспомнил об этом? Понимаю: у них свобода – бог, а у меня просто «материалистическая» свобода действий человека. Это разные по смыслу вещи, и я зря испугался. Кроме того, к этому пришёл я сам. Когда-то меня впервые озарило, что я и Максимов стремимся именно к свободе действий. Макс хандрил, ему хотелось чего-то неопределённого, смутного, красивой жизни «как у поэта». Впрочем, даже если у экзистенциалистов тоже самое, то я не в обиде – я дошёл до этого сам и значит понял накрепко.