Александр Зубков – Интерунивер (страница 4)
Продвигаясь после обеда домой, остановился у телевизора, где Роднина и Уланов стояли под табло с цифрами 5.9. Здесь был Пуцато, красивая девочка. Пуцато радовался, что наши «громят капиталистов». Я побрёл домой.
Отправился в класс. Сидел над проклятой задачей о дополнении до базиса. Основную теорему доказал сразу. Так до одиннадцати и промучился, воя от досады. Ничего не вышло! Выгнали ребята, один похож на моего маленького «профессора утку» – так я когда-то назвал встретившегося мне возле нашего дома мальчишку.
Сейчас без пятнадцати 2, я пошёл спать. Было страшно, как всегда. Засыпал, думая о доме, и о майских будущих каникулах.
Двадцать шестое февраля. Пятница.
Встаю в 8. Чувствую себя неважно. Нужно бы ходить на физзарядку. Но я еще не дорос до полного осознания этой необходимости. Поэтому вяло одеваюсь и иду в учебный корпус. В классе лихорадочно раскрываю тетрадь по истории и учу домашнее задание. Но Пуцато на первом уроке устраивает:
Обществоведение 1 урок. Пуцато рассказывает о коммунизме, двух стадиях. Нехорошо что он улыбается и хихикает, как старя дева, рассказывая о будущем обществе. Ронгин, класс поддерживают его. Пуцато же их и ругает притворно. Ронгин идиотствует в полную меру своих способностей. «Что будет, если назначил человек свидание и сломалась машина? Будет ли труд ему в радость?» Пуцато что-то рожает в ответ, впрочем, чепуху какую-то. Рожин ещё что-то говорит о половых чувствах. Пуцато улыбается и молчит.
На перемене собираемся у окна. Пуцато разглагольствует об экзаменах, обещает, что все мы получим 3 по этой теме.
История. Минут 15 Пуцато говорит о завтрашнем вечере «ежей», хочет сообразить пунш. Народ поддерживает, собрали уже 60 рублей. Пуцато рассказывает о своём умении готовить коктейли и пунши, об американской книге по этому делу, утащенной прошлогодками с выставки.
Математика, 2 урока. Приходит злющий Абрамов, дает задачи, потом, когда Маслов у доски, обрушивается на нас с десятиминутной контрольной. Совсем уж нехорошо отнесся Абрам к Маслову, мы заклеймили его уже в аквариуме, на перемене. «Эм Аслов».
Вечером беру учебник по физике Калашникова. Начинаю читать и понимаю, что ничего не понимаю. Совершенно потерял соображение, путаются напряжение, разность потенциалов. Ужас. Сегодня не разобраться. Самое главное – не понимаю физического смысла.
Двадцать шестое февраля. Суббота.
Биология. Биолог опрашивает очень многих. Маслов об эволюции уха. Молодец; пятак. Биолог подсмеивается над Андреевой работой (эволюция в неживой природе, говорили о ней ранее.) Вот и всё.
Литература. Лысенко вызывает Саблева – рассказать о формировании Петра. Тот рассказывает почти всё, что говорил Лысенко. Под конец ошарашивает Фоминыха, Харламова и меня, дав тему доклада на следующем уроке: Глубина изображения социальных противоречий в «Петре».
Физика. Лекция. Индукция. Рамки, площадки. Под конец выходит «конфузия»: некоторым показалось, что Стучебников отпустил. Человек шесть галопом мчатся вниз, в столовую. Я, сдерживаясь, спускаюсь потише. Бегут люди из других классов, я удивляюсь, что меня не растоптала толпа. В столовой садимся, а наших нет; пусто. Смеёмся. Наконец врываются – Стучебников и не думал отпускать, здорово получилось.
Все готовятся к вечеру, я сообщаю, что еду за вином. Беру шапку у Туркина и выхожу на улицу. Морозец. Дует в спину. Сажусь на «77» автобус. На Кутузовской совершаю пересадку, в метро доезжаю до «Киевской», там переваливаю на другую линию, еду до «Площади революции».
Иду по улице Горького до Большой Бронной, ателье не принимает, приходи после третьего числа. В ателье сидят тёти, девушки, в окне виден лысый закройщик. Я ощупываю серый материал, недоволен. Иду в ГУМ, съедаю мороженое с вкусным стаканчиком. И здесь есть ателье, однако и отсюда прогоняют, тот же ответ: материала хорошего нет. Проклятье!
К ужину, повторив в обратную сторону все пересадки, в набитом автобусе возвращаюсь.
Ужинаю. В нашей комнате ни одной кровати. Столы рядами. Готовимся к встрече со стариками. Я в Масловской комнате, бежим за тарелками. Девочки накрывают столы. Часам к девяти начинаем. Приходят стариканы. Три девочки среди нас, три у них. Интересный белобрысый хромающий и переваливающийся карлик. Его здесь явно уважают. Пуцато речугу толкает. Пьём кофе, едим пирожные. Говорят: Гусь, Зиль, директор, стариканы некоторые, Туркин забарахтывается, Пуцато с грустным лицом выслушивает речь Зиля, в которой тот затронул нашего почтенного историка. Весь день Пуцато из сил выбивался, теперь жаждет хорошей атмосферы. Гусь – заправский комик из балагана, ей Богу. Встаём, поют стариканы гимн ФМШ, кое-кто из наших стыдливо открывают рот. Выходим, тушат свет, запускают магнитофон, одна пара вроде как танцует.
Столпилась туча народу в холле, слушают кого-то.
Грустно, как на всяком вечере. В бытовке, однако-же, поймали румяного до невозможности, рыжего, из ВМК. Умный парнишка, Пуцату уважает донельзя, рассказывает о своём факультете.
В крайней комнате ещё трое – умный тихий грузинчик, отличнейший по видимости парень-заика, и аутсайдер-молчальник. Рассказывают о Физтехе, и рассказы возбуждают во мне грусть. Хочется и не хочется идти в физику.
Гасят свет, спускаемся в общий холл, там танцы; маленький девятиклассник умопомрачительно извивается, все хохочут. С Юркой перебегаем на другую, тёмную сторону.
Часов в 12 всё закончено, иду в класс. Читаю «Петра» до половины четвёртого. Возвращаясь, сталкиваюсь с Гусём. Стариканы, несмотря на позднюю ночь, в комсомольской комнате, в классах.
Я отправляюсь спать.
Двадцать восьмое февраля. Воскресенье.
В семь часов меня будят «олимпийцы» – отправляющиеся на олимпиаду. Моют пол, двигают мою кровать, уезжают. Засыпаю и сплю до десяти. Маслов встречает меня: «С добрым утром».
Холодно. Надев куртку, читаю «Петра».
Обед: воскресный, неудобоваримый.
Приезжают Юрка и Золотовицкий. Золотовицкий смешит меня задачами.
Ухожу от него в аквариум, пишу там открытки, с днём 8 марта; пишу с чувством, искренне, получается какая-то ерунда. Ну да Бог с ними. Бросаю конверты внизу, в ящик.
Читаю в аквариуме. Золотовицкий надоедает чертежными задачками.
Читаю до 11. Временами охватывает отчаяние – читать ещё ой-еёй! Скорость ужасная – 30 страниц в час. Иногда теряю смысл читаемого, просто вожу глазами по строчкам. Плохо дело.
На одиннадцати успокаиваюсь. Выгоняет меня некий товарищ, однако оплошал он: заглянул в комитет. Я улизнул наверх. Там вхожу во вкус, читаю спокойно, со смаком, читаю до трёх. Иду домой. Ветер воет в переходах, стучит в окна. Темно до ужаса. Засыпаю в холодной комнате.
Первое марта. Понедельник.
Просыпаемся в адском холоде. Вылезаем, как тараканы, стуча зубами. Бежим в класс.
Четыре элементарки. Решаем, пыхтим над стереометрией.
После уроков читаю. Читаю спокойно. А вчера ещё было ужасно. Хотелось бросить это навязанное чтение. Ясно ощущалось моё дурацкое положение. Сегодня отголоски этих настроений ещё бродят во мне. Всё не представляю, что буду говорить по теме.
После ужина тоже чтение. В одиннадцать встал за дверью, тётенька не заметила. Стал думать над докладом. Устал смертельно. В два ушел спать. Возвращался тихо-тихо, как бы не услышали чудовища или забравшиеся бандиты. Ступал мягко. Форточка была распахнута настежь, холод зверский. Закрыл.
Маслов сообщил мне, что я зеленею с каждым днём. Ничего. Скоро высплюсь.
Второе марта. Вторник.
Сегодня в 8 Шурик выскочил, стуча зубами, и влез в штаны. Прыгал долго. Холод, кажется, дальше некуда. Абсолютный нуль. Андрей выскочил, сверкая кальсонами, запрыгал. Золотовицкого расшевелили, лежал, бедняга, клубком, одеяло валялось на полу. Встал, запрыгал смешно, часто. Прыгали втроём.
Вот и я вылезаю, одеваюсь (рубашку не снимал). Брюки холодные.
Литература. Я начинаю говорить (что-то). То да сё, получается плохо. У Фоминыха ещё хуже. Варламчик понравился Лысенке, молодец, говорит. Сам рассказывает по теме. Вот оно что! Неплохо. Но я считал, что всё это общие фразы и не хотел говорить их. Хотелось чего-то весомого, конкретного. Лысенко же говорил эти фразы, и выходило неплохо. Темы я действительно не охватил. Не вдумался в название. Плохо.
Перемена. Поднимаюсь на пятый этаж. Я думаю всё о злополучной теме – угробил 20 часов на чтение романа, Харламов на переменах выписал цитатки, прочел их и был таков.
После обеда – собрание. Много крику, шуму. Ю.Г. обозлилась до невозможности. Грозится своим кондуитом. Негодующе смотрит на нас, кричит: «Вы же комсомольцы!»
В кабинете слушали Лысенко. О средневековье, о Шекспире, о Марло, о Гамлете говорил Лысенко. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно». Говорит о выставке шизофреников, об абстракционизме. Под конец о «битлах». Завтра кружок. Нас было довольно мало.
Опосля ужина понимаюсь в комнату с ароматным батоном. Сию благодать кладу в тумбочку.
Иду в класс. Серёга забирает у меня «Разгром». Юрка читает «Любовь Яровую». Сейчас 22:15. О сочинении не думается. Я испытываю муки сомнения: три ночи не спал, хочется лечь в 11. Вряд ли что-либо вообще сейчас выйдет. По дороге домой встречаю доброго хромого сторожа-старичка, выключившего только-что свет. Дома пахнет яблоками. Гамзат получил посылку. У меня на тумбочке – 5 шоколадных конфет, 2 яблока. Недурно! Ложимся. Разговор заходит о странных случаях. Я рассказываю о стуле, внезапно возникшем у меня на пути в темной комнате. Киинунен сыплет рассказами По. Я нахожусь в состоянии ужаса – страшно вспомнить что вчера брёл по тёмным коридорам. Бормочу всякую ерунду, Коля злится, вопит. Незаметно разговор иссякает. Засыпаем.