Александр Зубков – Интерунивер (страница 3)

Ближе к вечеру идём в душ, заглянув в спортзал, где идёт жаркая встреча по баскетболу. Пуцато полуголый, тощий, играет за команду преподавателей против своих «ешников».

Ужинаем. Потом с Колей и Шуриком моем комнату. Рассказываем Джека Лондона, я хвастаюсь своим умением плавать под водой, эти товарищи безбожно осмеивают меня. Спорим с Шуриком. Пойдём в бассейн, тогда узнают!

Я захожу в учительскую по поручению Ведьмы (преподаватель), на которую наткнулся внизу у телефона. Ставлю журнал, беру Юрку и Ведьму, идём проверять генуборку. Ведьма просто извивается перед нами. Я либерален, ставлю всюду четвёрки. Кое-где пятёрки. Потом Ведьма проверяет девчёнок.

Залез в постель в два часа ночи.

Двадцать третье февраля. Вторник.

Девочки, по-видимому, вывесили в нашем холле плакат: «Дорогие мальчишки! 10Е и 10Ж классы! Поздравляем вас с днём Советской Армии!». Будила нас Юлия Григорьевна, тоже поздравляя. Вот одеваюсь, пуговица на белых штанах оторвана, нахожу её. Моюсь, как полагается, иду в класс и кладу книги на парту. Ещё никого нет, темновато, тихо. Рассветает.

Есть захотелось. Спускаюсь и ем с аппетитом колбасу краковскую с манной кашей и кофе. Вкусно. В начале сводит челюсти. Ем осторожно, чтобы не растрескалась губа (она у меня ранена и часто трескается или я сдираю коросту). Поднимаюсь помаленьку наверх, прыгая через несколько ступенек и обгоняя девочек из 10Е.

Физика 3 урока. Вначале проверка контрольной. Я получил три. Но спокоен. Спокойствие в последнее время проникло в мою душу; раньше бы я выл от досады. Я ещё не понял, что это за спокойствие. Может быть равнодушие, истощение нервной энергии. Но может быть, и здоровое спокойствие: «Жизнь – это нечто более грандиозное, чем типовые храмы знания». Мне иногда кажется, что я пытаюсь обмануть себя и выдать за здоровое спокойствие просто истощение.

Литература. Лысенко весь урок рассказывает о формировании Петра Первого.

Физкультура. С Масловым сначала на третьем разрисованном этаже, затем в солнечном английском кабинете зубрим химию. Маслов достаёт Джека Лондона на немецком, книжки на английском. Приходит Кучеренко, Маслов грызётся с ним немного.

Химия. Химичка радует – опроса не будет. Реакции фенола, вонь, огоньки, дым.

После обеда происходит вот что. Мы должны ехать в Третьяковку. Я не хочу: завтра две контрольные – по мат. анализу и литературе. Конечно, хотелось бы поехать, но я решаю всё-таки не ехать. Коля приглашает: поехали. Ссылаюсь на одевание шнурков – долго. Ничего, говорят ребята. Решаю ехать. Подхожу к тумбочке и выталкиваю это решение. Бог с ним, думаю. Позанимаюсь. Остаёмся с Шуриком. Вбегает ЮГ (Юлия Григорьевна): «Ехать обязательно». Одеваюсь лихо, и с радостью в душе сбегаю с Шуриком вниз. Человек не любит решать, брать ответственность на себя. Стоило только сказать, что поездка обязательна, с меня снялся элемент преступления слишком явного – нерадивости. Зато это заменено более глубоким изъяном: я не решил сам, а потащился по течению, обманул себя. «Контрольная – чепуха по сравнению с галереей», – сказала Ю.Г., и я с радостью согласился – да, это так! – но ведь это только после её заявления.

Трясёмся с Масловым в автобусе, сквозь щели летит снег. Я рассказываю, кто обо что стукнется, автобус куда-нибудь. Маслову уготована судьба вылететь в окно.

Галерея. Чернявый лысеватый карлик рассказывает о картинах. С ним пытается спорить проспиртованный рыжий дядя – по всей видимости художник в прошлом. Чернявый пренебрежительно отклоняет пьяницу. Так проходят 17 и 18 века, и проникаем в 19. Потрясающий портрет Головкина. Пейзажи привлекают меня более всего. Вокруг нас крутятся «прилипалы» – две рыжих девочки, тёти и дяди.

Уходим, наконец. В гардеробе Андрею не дают шубу – говорят: «Женская».

Идём к метро по улицам, чрез мост, над обледенелой речкой, которую я сначала принял за Москву-реку. Потом переходим через настоящую Москву-реку – на воде плавают льдины. Идём долго, я замерзаю и опускаю уши шапки, которую дал мне Алексей. Выходим на Арбат, где красноватое здание метро. Юрка и Гамзат идут на автобус, мы с Масловым спускаемся вниз. Хочется мороженного.

Доезжаем до Кутузовской и прыгаем в подъезжающий «77». Мне вспоминается приезд с последних каникул, становится грустно-прегрустно.

В автобусе Андрей и Шурик. На остановке «Интернат» выходим, я иду за мороженным. По дороге назад ем его. Руки промерзают до невозможности. Глотаю кусками – поскорее бы только. Хорошо – не пустыня.

Влетаю в интернат и поднимаюсь наверх. Снимаю рубашку – треск, наэлектризовалась тёршись о майку. Показываю феномен Коле. Коля болен.

После ужина поднимаемся в класс, там зубрим биографии писателей. За интегралы не берусь. Работоспособность ужасающая; отвлекаюсь чрезвычайно легко, большую часть времени болтаем с Шуриком.

Спускаемся вниз, мне хочется спать. Сегодня лягу в одиннадцать. К интегралам не прикасаюсь. Отвратительное состояние. Я тягостно ощущаю свое бессилие. Мир в чёрных тонах. Невозможно взяться за книгу. Всё-таки, по-видимому, это истощение. И опять спокойствие. Я ни капли не боюсь контрольной, хоть и не притронулся к учебникам. За десять минут до отбоя вяло спускаюсь вниз, прихожу в комнату, залезаю в постель. Не съесть ли груши? Но опять не хочется. Не знаю почему я не хочу открыть их.

Погас свет. Радио бормочет о спортивных новостях. Замолкает на минуту. И вдруг! Песня. Я толчком просыпаюсь и приподымаюсь на постели. В комнате темнота. Все спят. Звучит музыка – песня.

«Заливала землю талая вода

Из-за моря гуси лебеди вернулись».

Музыка бьёт меня, я лежу и готов плакать, в голове и во всём моём теле разлита непередаваемая раздирающая грусть. Тоска по дому, тоска по чему-то неведомому, какие-то воспоминания, чувства едва уловимые обрушиваются на меня. Что же творится в моей душе? Я в другом мире, в другом измерении, я плачу! Нет, не слезами, это не глаза плачут, это стонет всё во мне, это плачет всё моё существо, вся моя душа! Господи, какая ГРУСТЬ. Корчусь на кровати, застываю. Музыка во мне, охватывает меня, я жадно ловлю последние аккорды.

Не знаю, что со мной было. Никогда я не чувствовал так себя. Может быть в детстве, вдали от дома, когда он снился мне, и я проникался с всеобъемлющей грустью. Эта музыка, вырвавшая меня из сна в тёмной комнате, в одиночестве, потрясла меня невообразимо, как же как те сны, может быть ещё больше. Состояние души моей было необыкновенным. Я не смог описать его.

Началась другая песня. Я встал и выключил репродуктор. Как я плакал!!!

Двадцать четвёртое февраля. Среда.

В 8:00 поднялся, выспался на славу, чувствую себя свежим и полным сил.

Лекция по биологии, 2 урока. Кое-как записываю все эти эксперименты с бабочками и сойками.

Литература, 2 урока. Лысенко ругает составителей учебников, Жданов – сволочь. Повесить хочет их. Рассерчал он очень. Лицо плачущее. Страдание настоящее, когда он цитирует и говорит о Зощенко и Ахматовой.

Мат. анализ, 2 урока. Контрольная. Абрамов отвратителен, даже условие не хочет повторить.

Обед поразительно несъедобный – красный свекольник и политые кислятиной котлеты с кашей.

Дома немного лентяйничаю. Вспоминаю о письме Солженицину, о котором говорил Лысенко и ещё раньше мама. Иду в читальный зал и нахожу его в «Литературной газете». Наткнулся на объявление о творческом конкурсе в Литературный институт.

Прихожу в класс, там Саблев и Шурик, заявляю, что неплохо бы поступить в Литературный институт. Написать что-нибудь гениальное. Юрка смотрит на меня испепеляющим взглядом, потом хохочем. Говорим о всякой всячине. «Если тебя ударят, подставь левую щёку». Я говорю, что это написал удивительнейший, гениальнейший человек. Юрка говорит о повторении обстановки.

И точно, я писал вчера последние строчки, сидя на ступеньках перед закрытой шваброй дверью. Внезапно я ясно вспомнил, что этот момент уже был несколько дней назад. Вернее, не ясно, но достаточно неоспоримо для меня. Возникло воспоминание – я сижу так же, и пишу. И тут я понял, что этого не было. В дневнике это не отмечено, и, поразмыслив, что этого на самом деле не было. А между тем у меня мелькнуло воспоминание. Стало страшно, даже слёзы выступили. Мелькнула мысль о сумасшествии. Помчался стучать в двери.

Забытый факт: в субботу перед олимпиадой ходили с Юркой заправлять авторучки, и он мне рассказал, что его старший брат учится в Литературном институте. Я промерз ужасно.

Двадцать пятое февраля. Четверг.

Химия. Я получаю трояк. Та же участь постигает Юрия Саблева. Он недоволен, надувается и спорит. У доски я изрядно покраснел. Пытался писать наудачу, ну и чушь же выходила.

Английский. Получаю четвёрку. У доски веду себя глупо, отвратительно. Развязно улыбаюсь, чувствую себя центром мира. Понимаю всю глупость моего поведения, но ничего не могу с сбой сделать. Вызвался к доске я сам. Хочется бросить всё, сесть и сидеть, положив голову на руки.

Физкультура 2 урока. Обрадовался было лыжам, да оказалось напрасно. Снег мокрый. Ребята разошлись играть в футбол и волейбол, я дома свалился на кровать и уснул.

После обеда принялся, наконец, за открывание консервов. Открыл и раздал ребятам. Мне достались три половинки. Ребята выпили сок. Вкусно. Юрка пришёл, притащив письмо от бабушки и сестры Танюхи. Я стал хранить письма. Сегодня искал два последних, но не нашёл. Боюсь, что потерял.