Александр Зубков – Интерунивер (страница 2)

Физика. 3 урока. Женя Юносов. Я у доски решаю задачу, потом – скучища, задачи неинтересные, долго возимся с домашним заданием.

Литература. 2 урока. Лысенко говорит о Зощенко, Булгакове, продолжает говорить о гуманизме. Страхом мы обязаны тому, что мы биологические существа.

Химия. Половина сбежала с урока, воспользовавшись дежурством, как поводом. Химичка громит, идет в столовую. Возвращение с группой сбежавших. Мне везёт, не спрашивает. Хотя, наверное, ответил бы на 4.

Вечером беру «Любовь Яровую», читаю до половины третьего ночи, заношу в блокнот интересные места. Играли в «лес».

Семнадцатое февраля. Среда.

Немного запоздали с побудкой. Киса ворчит.

Биология. 2 лекции. Интересно. Главное – легко и доступно. Магнитофонщики записывают биолога. Мы с Андреем играем в «лес».

Биология. Урок. Везёт просто потрясающе. Получаю 5. Многие гибнут на поле брани. 5 мне, конечно, не за что. Биолог дал бумажку, и я чинно-мирно прочёл то, что написано в учебнике. И пролепетал что-то невразумительное об «информации» в двойных названиях организмов.

Английский. Ерунда всякая. Shall. Will.

После уроков с Венковым и Саблевым до умопомрачения играли в «лес».

Собрание в нашей комнате. Принимают в комсомол Васильева, Харламова, Лежнина. Вопросы: «Почему идёшь в комсомол?». Ронгин путается, запутываясь в словах, которые он вычитал из «Комсомольской правды». Юлия Григорьевна визжит. Лежнина турнули покамест.

Вечером прятались наверху от дежурных, чтобы позаниматься. Я прячусь за шкафом. Судьба решалась комично – один сказал: «Зачем смотреть второй раз?». Нашли, пострелы эдакие, бугаи. Грозились спустить с лестницы, пожалели.

Восемнадцатое февраля. Четверг.

История. 2 урока. Пуцато нет, заболел, похоже. Приходит Иван Трифонович, директор, начинает мучить на интегралах. По-человечески, я не взял ни одного. Золотовицкий и Киинунен чувствуют себя как рыбы в воде. Я проявляю ужасно мало инициативы. Не «чувствую» интеграла. И поэтому урок тянется отвратительно медленно, не хочется решать до ужаса, одно желание – не вызвали бы к доске.

Физкультура. 2 урока. Разумеется, не иду.

Вспоминаю, что два дня не записывал в дневник, иду в аквариум. Тут выясняется, что я ничего не помню о прошедших днях. Бегу взглянуть на расписание, а его уже сняли. Читаю Грина. Обед.

В комнате разгорается разговор о занимательных вещах. Коля упирает на необратимость процессов жизни; говорит о том, что живое всегда существовало. Я пытаюсь опровергнуть, закрутив процесс эволюции в обратном направлении. Он ссылается на метеориты. Против этого я не знаю, что возразить; интересно, можно ли найти опровержение. Постараюсь.

(На обеде наш Дима и некий товарищ из 10 «Х» класса чуть было не подрались. Я вскочил и, жуя котлету, уговорил Дылду не лезть. А то он кровожадно сверкал глазами. Бедняге какому-то облили свитер киселём. Проходя в комнату по переходу, наткнулся на эту компанию. Поговорил с ними. Прогнали.)

Готовил после спора уроки – по векторным пространствам. Это интереснее, чем интеграл. Сидели с Юркой до 11, потом нас прогнал дежуривший Пуцато.

В комнате играли в города, загадывали. Я загадал Москву (в Америке). Коля что-то рассказал без всякой поддержки и все как по команде умолкли и заснули.

Девятнадцатое февраля. Пятница.

Побудка. Ору нещадно. Ругаются. (Вчера во время вечерней проверки, с Юркой, обещали побить меня. Сообщение не очень приятное, но я думаю, что это всё чепуха.)

Сегодня опять-таки история, на сей раз не миновать, ибо Пуцато вчера был здесь и весьма активен (отнял три фонарика). Впрочем, я знаю «Барбароссу» на отлично, ей Богу, и ничего не боюсь.

История. 2 урока. «Барбароссу» рассказывал Харламов. Обидно. Хуже, чем мог бы рассказать я. Дальше диктовка, первые месяцы войны, хозяйственная работа. Пуцато видимо уморился за ночь, говорит раза в два медленнее, чем обычно, конспектирую неторопливо, спокойно и обстоятельно.

Лекция по алгебре. Уникальнейшее событие. Абрамов меня низвергнул в пучину ничтожества. Строчил как из автомата теоремы о векторах. Я потерял нить в самом начале и потом сидел, записывал формулировки теорем (да и то едва успевал). Было смешно весьма, когда Абрамов спрашивал: «Ну что, поняли? Что-нибудь повторить?» И вдруг народ попросил повторить всю теорему. Ну, и прострочил он её повторно. Обернувшись, я заметил, что кое-кто смеётся. Никто не записывал, все с обалдевшими физиономиями напряжённо уставились на т. Абрамова. В конце лекции установилась гробовая тишина.

Обед. Абрамов задержал, и мне достались рожки да ножки. Котлета с гречневой кашей.

После обеда – уроки. Завтра ерунда сущая, контрольная по физике, литература и биология.

Ужин был великолепен. Я съел две порции картошки с печёнкой и напился чаю.

Потом – физика в классе, биология. Вавилов выгоняет, но мы, пользуясь его простотой, утираем ему нос, и оказываемся на другом конце корпуса. Разговорились с Алексеем. Я рассказал ему о моём «стремлении к белым воротничкам».

Скоро Алексей взмолился о пощаде – он хотел спать. В половине второго по тёмным лестницам спустились в холл, и там он оставил меня. Я просидел, читая биологию до двух.

Потом пошёл домой. Страх терзал мою душу. Я просто удивляюсь своему страху и уверен, что смогу не бояться, но только когда не темно. Темнота и одиночество – и в моём воображении возникает нечто вроде громадной обезьяны, или что-нибудь ещё, которое бесшумно носится по интернату и подстерегает меня. Нужно провести адаптационный эксперимент. Хотя сейчас об этом легко говорить!

Двадцатое февраля. Суббота.

Литература. Литератор устраивает опрос, до меня дело не доходит. Спрашивает даты написания «Разгрома», «Как закалялась сталь», все молчат. Стыдно в высшей степени. Лысенко тоже молчит. Спокойненько эдак. Убийственно спокойно.

После обеда иду снова в школу, хочу найти Лысенко, он обещал что-то рассказать. Людей мало, но собираются. Лысенко читает статью Достоевского «Господину Добролюбову и об искусстве». Статья мощная, иного слова не подберешь. Мысли Достоевского необыкновенно мудры. Достоевский многое не определяет, он и не считает нужным это делать. Подход несколько «нестрогий» с точки зрения современной науки, которая требует определённости, аксиоматизации. Впрочем, Достоевский, считая само собой разумеющимися фундаментальные понятия необыкновенно логичен и достигает того, что только сейчас достигают люди с помощью кибернетики, психологии. Принцип самосохранения («обратной связи»), всё стремится к однозначности, энтропии, смерти, в том числе и дух. Лысенко задыхается от восхищения, читает здорово.

Вечерняя лекция. Израиль Когосович Эткин, «На войне с Пушкиным». В объявлении сказано: правнук Пушкина, но такового не доставили. Лекция не слишком интересная. Впечатление такое, будто он выучил написанный ранее текст и читает его, прорепетировав интонации.

Вечером же увидел объявление, снявшее камень с моей души – 1 тур олимпиады физтеха будет проведён в интернате. Ехать очень не хотелось. Пониматься рано и холодным зимним утром преодолевать пространство в набитом автобусе и на электричке – не слишком радостная для меня перспектива.

Двадцать первое февраля. Воскресенье.

Поспал сладко до девяти часов, потом начал вырываться из объятий сна и к десяти вырвался. Распахнул шторы и свет белый и хрустящий залил мою постель. Снежок за окном и светлое белесое небо.

Одеваюсь, причёсываюсь, умываюсь на скорую руку и скорее в актовый зал.

В одиннадцатом часу пишут задания. Делаю задачи по математике, затем по физике, остается одна – «соты». За пятнадцать минут до конца уходим с Шуриком прочь – в столовую.

Кислый суп, котлета, утащенная булка. Несмотря на нерешённую задачу, настроение неплохое. Дома Коля Венков и Фоминых отнимают у меня полбулки, Коля уходит на лыжах. Я читаю «Любовь Яровую». Прочитываю до конца, приходит уставший Коля, сидит на стуле и причитает, охая.

День идет. Начинаю подумывать о дежурстве; Гамзата оставляю у телефона, иду за метлой. На доске объявлений в холле повесили список пропущенных во второй тур. Я на втором месте! Не верю своим глазам. Бреду в комнату, в душе сумбур, беру в комнате метлу, мчусь в класс, говорю, что список вывешен. Мою класс, тщательно, несколько раз ходя за водой, вымываю доску.

Вечером прячемся, бородатый ходит за нами, наконец находим место в дальнем углу. Здесь девочка-красавица, в компании девятиклассников.

Около часу ночи иду вниз. Двери закрыты. Хочу выпрыгнуть в окно раздевалки, тут сверху спускаются двое полуночников, и сторож симпатичный и хромой, смеясь открывает двери и пускает нас к привезённым булкам.

Дома засыпаю, в голове – честолюбивые желания и мысли: грезится призовое место олимпиады. Приятные мысли, хоть и несколько зазнайские.

Двадцать второе февраля. Понедельник.

Последний день, когда на нас лежит побудка. Ору на славу, как никогда. Поднимаем с Юркой Андреев этаж, первый, тормозим Андрея, ибо могут его побить. Дома быстро убираю кровать, умываюсь; голова ужасно грязная, противно прикоснуться к волосам.

Лекция по геометрии. Аквариум, Гусь. Уважение к Киселёву сегодня высказал наш Гусь; Макс-толстяк, преподаватель математики, посмеивается и поддакивает.

Английский 2 урока. Мы с Кондратьевым Серёгой пишем диктант и за полчаса до конца урока уходим. Англичанка пугает нас экзаменами – 20 тем.