Александр Зубков – Интерунивер (страница 21)

Танюха идёт домой, я перевожу её через дорогу, ибо она боится.

Я спускаюсь вниз, к Юбилейной площади, забредаю в Универмаг – отличное здание. Осматриваю всё ещё недостроенный административный центр – что ж, неплохо, и выхожу на улицу Советскую.

Какие-то пьяные гуторят, я поворачиваю прочь, иду по Советской, пытаясь увидеть книжный, но не в силах противостоять, схожу на улицу Пушкина. Вот и этот дом, этот парк. Захожу во двор, но там собаки, я трушу и вылетаю. Обхожу кругом, иду мимо пустыря, казавшегося когда-то необъятным, и мимо высоченного раньше забора, теперь маленького и покосившегося. Нужны только толчки, а в памяти кое-что осталось – понимаю. Целая цепочка воспоминаний, раньше сидевших где-то в глубине, вне сознания, стала разматываться. Парк раньше был окружён забором, там висела дохлая кошка. Здесь мы с Витькой копали лопухи для поджаривания, я свалился с поленницы… и поехало, и покатилось, записать бы как-нибудь все воспоминания. А то ведь совсем выветрятся.

Дохожу до лестницы к дебаркадеру, бреду вдоль обрыва по парку. Прохожу весь парк, смотрю и вспоминаю шахматный клуб (это после 8 класса). Так и не нахожу краеведческого музея. Зато, выйдя из парка, вижу каланчу и вспоминаю тихое раннее утро, кода мы с дедом шли сияющим городом на автобус, чтобы поехать в Нижний Чов удить рыбу.

Снова я на Советской, и натыкаюсь на магазин, озаглавленный громко «Мысль». Роюсь в книгах, и к своему восторгу, нахожу 2 тоненькие книжки «История СССР», которые тут же покупаю. От обезьян до XXIII съезда, отлично! (В магазин я попал не сразу, дверь не давалась, затем я догадался, что надо толкнуть. Играла музыка «То ли дождь, то ли снег» и ещё что-то грустное). Потом я думал, не взять ли ещё директивы XXIII съезда, не хотелось менять рубль, скупердяйство.

Снова через Юбилейную площадь подымаюсь на Маркса. Рынка нет, вот что я не сразу, но заметил.

Танюхи дома нет. Я обедаю. Капуста с сахаром и суп с огромным куском мяса.

Я начинаю учить историю, ретиво. Конспектирую, но почему-то воображение разыгралось, и я рисую картины встречи с Челышевой и всякие приятные вещи. Бросаю историю. В общем, повторил только 2 билета, причем один составлен из двух половинок. А в день надо проходить по 6. Ладно, завтра, обещаю себе.

Танюха приходит, ужинаем. Она крутит мне дули, я укоряю её. Говорю о классовом обществе в их классе, по поводу разделения на плохих и хороших. Революция, говорю, произойдёт. Она смеётся.

Затем бабушка готовит ванну для Таньки.

Я увлекаюсь чтением «Жизни Гоголя», весьма интересно. Но всё, конечно, я не смогу прочитать. Заглядываю в «Вечера», в «Миргород». Ах, как бы быть свободным и читать эти чудесные штуки!

Танька выходит из ванной, мокрая, щекочет меня, нападает. Играем с её чулком.

Я читаю Гоголя, заглядываю в энциклопедию по поводу «корректуры», достаю «Вишнёвый сад». Но читать поздно.

Танька с «Пеппи» забирается в туалет, долго не выходит. Наконец, укладываем её. Мы с бабушкой в кухне. Бабушка читает газету.

Теперь пишу то, что сегодня захотелось написать.

Я приехал в Сыктывкар, и словно ничего особенного и не произошло. Это меня как-то не шевельнуло, словно было обычным продолжением жизни. Ничего я особенного не почувствовал и взялся за писателей как-то просто, бесчувственно, по инерции. Теперь я почувствовал, что это счастливые дни, и что я буду вспоминать их с грустью. Захотелось читать и читать, но надо приниматься за историю. Особенно я будущего не боюсь, хоть оно и не обещает жизни-малины. Довольно спокойно смотрю на все эти экзамены. Ну что там, ну получу 4,3,2,1! И что же??!! Хорошие дни. Гоголь. Танюшка и бабушка. И вечера. И телевизор.

Бабушка укладывается. Я тоже. Отворачиваюсь лицом к спинке дивана, и вдруг в темноте пронзает мысль: это скоро кончится. До сих пор я не задумывался над этим. А теперь вдруг остро и ясно родилась эта мысль. Я вздыхаю и теперь особенно ценю эти минуты.

Надо вспомнить одну вещь: в пятницу 23 апреля, перед отъездом, я в предисловии о Толстом узнал немного о его дневнике и поразился кое-чем.

Мне показалось, что некоторые записи весьма напоминают мои. Он к тому же предвосхитил мое намерение: описать очень подробно один день. С самого начала я лелею эту мысль: один день зафотографировать напрочь! Но всё никак не доходят руки. Толстой считал себя плохим.

Тридцатое апреля      . Пятница.

Всё было для того, чтобы существовало это мгновение. Прошлое – туманный миг. Будущее – ничто. Только настоящее, этот момент, эта минута, секунда – реальны. Всё прошлое упирается в единое мгновение. Впрочем, прошлого не было. Было?? Докажи мне это. Не можешь. Я не могу доказать, что его не было. Поэтому непонятно, было оно или нет, две эти возможности равновероятны.

Отвратительная память. Я понял, что у меня сильно развита кратковременная память на зрительной основе. Это даёт возможность учась, получать отличные оценки по ходу дела. Накопить же что-нибудь для меня очень трудно.

Понялись часов в 10. Завтракали. Затем Танюха учит уроки, я снова штудирую историю (сильно сказано, елозю глазами по строчкам). Ворчу, отодвигаю книги, которыми Танюха загромоздила весь стол. Конспектирую. Ужасно. Работать в общем, легко, воодушевления нет. Отвлекаюсь просто талантливо. Большую часть времени что-нибудь малюю или разглядываю корешки книг. Дьявольски завидую себе в 8 классе. Было 20 дней, и я был свободен! Я мог читать, что мне угодно. О, как это было хорошо! Если бы, если бы так сейчас. И настанет ли когда-либо свобода? Ясно, что не этим летом. В будущем, через год? Вот это жизнь! Через год я надеюсь на десять дней свободы. Внезапно вспоминаю: 3й класс. Я изо всех сил тоскую по свободе, которая была летом. Именно так! Я тогда с точностью до формулировки мечтал о свободе! Вот так-так!

Вот опять же два пути достижения свободы: либо в этот момент будь свободен, либо закрепощай себя ради более основательной свободы в будущем. Как с добром. Это мне пришло в голову в связи с возможностью плюнуть на историю, плюнуть на всё.

Может быть, человек отличается от животного только памятью и воображением, то есть умением проецировать себя в прошлое и будущее. Мышление возможно только при наличии памяти, т.е. при закреплении достигнутых результатов. Без памяти мышление невозможно, как невозможно существование мира без времени, без пространства. Животные живут только в настоящем. Затем всё уходит в небытие.

Обед. Танюха уходит, бабушка включает телевизор. Я с удовольствием и с лёгкими угрызениями совести бросаю историю и смотрю фильм. «Пора мечтаний», Кадр, Польша. О девочке Людке. Конечно, довольно наивный фильм, слишком красивая жизнь (нечто вроде фантастики для меня). Я, однако, таю и смотрю с удовольствием и грустью, грустью по тому, что не сбылось в детстве. И тут же картина воображения: мне 30-40 лет и я уже совсем оторвался от этого мира. Влюбиться в девчонку для меня уже совсем невозможно. А люди всё рождаются и рождаются. Одно утешение – эти юные, и счастливые, и беспечные, которым я так завидую, тоже станут старичками. Господи, как мне было тоскливо! Время, что ты делаешь с людьми? Безостановочно я всё удаляюсь от детства и каждый год: Боже, а год назад меня так мало отделяло от лета фантастики. Потом: Боже, год назад меня всего два года отделяли фантастики. И так далее. Итак, фильм – зависть, грусть, радость. После фильма – история, нехотя, с отвлечениями. Четыре билета, да и то не полностью, описаны в конце концов. Я и оправдание некое нахожу – весь день ждал ванны и был поэтому в неработоспособном состоянии.

Приходит Танюха, ужинаем (я в пять часов наелся холодного молока с чёрным хлебом). Я достаю Чехова «Вишнёвый сад», открываю. Включаю телевизор, «Алло, таланты, мы вас ждём» (а там этот Масляков, он там кажется вечно, и вечно молодой).

Бабушка весь день стряпает, готовит тесто. У неё заболела голова, плохое самочувствие. Я сходил за хлебом, купил 3 булки, перед этим изрядно колебавшись, я не люблю решать.

Бабушка включает титан, вода льётся, я слежу, чтобы он не погас, смотрю на температуру. Наконец, взяв чистую майку и чёрные плавки, залезаю в воду, дьявольски приятно. Оглядываю помещение. Справа – трубы, жёлто-голубые. Слева – синяя стена. Мою голову 4 раза, полоскаю нырнув. Моюсь сам. Спускаю воду, моя ванну. Полоскаю чистой водой, разбавив её. Одеваюсь.

Бабушка и Танюшка удивляются, что я так долго мылся. Я смущён. Бабушка, видно сразу, плохо себя чувствует. У меня тоже из-за этого плохое настроение. Физически ощущаю жалость, любовь и сочувствие, и боязнь. Сразу мне становится не по себе. Бабушка ложится, я гляжу на неё, остро переживая её недомогание. Она говорит шепелявя, т.к. выставила зубы. Танюха выключает свет, ложится.

Я лежу довольно долго не засыпая, думаю о чём-то глядя вверх. Где-то журчит вода, я пугаюсь, что предрассудок захватит меня, но как-то ухитряюсь наваждение, иду закрывать кран. И ничего, даже легко и свободно, не думаю о нём навязчиво. (Тут я написал без объяснения. Одно время мне казалось, что у меня фобия, наваждение – обязательно закрывать воду. Но это не сильно, на самом деле. А в интернате я правда даже в тёмную умывалку ходил.)