Александр Зубков – Интерунивер (страница 23)

Гениальность – это возможность возникновения представления, которого нет в памяти, т.е. особое свойство блока «память – воображения», некоторое нарушение связи в блоке, когда воображение обретает некоторую самостоятельность, меньшую зависимость от содержания памяти.

Гениальность – это освобождение от детерминированности деятельности мозга, возможность необусловленных актов её.

Сегодня я выбивал ковер, увидел играющих в теннис и подумал о скудости своего воображения. Задумай я написать о дворе, не видя его, рассказ. Я бы ни за что не догадался написать о теннисном столе, и о других столь просто сейчас разумеющихся подробностях. Я было подумал, что гениальность можно развивать, заставляя себя выдумывать что-нибудь неожиданное в какой-либо ситуации. Но, думаю теперь, что это уже детерминированная несвобода.

Зачатки гениальности есть у Звяги, какие неожиданные и удивительные штуки приходили ему в голову! У Золотовицкого, у Саблева, у Роберта Шекли, даже у Максимова иногда. По-видимому, все в какой-то мере гениальны. Я однажды неожиданно, по какой цепи случайностей, был очень остроумен в желании рассмешить ребят (игра в шахматы, когда все чуть не до слёз хохотали над моими выходками). Всегда ведь неожиданные мысли, поступки, слова доставляют мне удовольствие.

Первый том заканчивается. Я начал его с описания действия, полагая, что воспоминание о действии вызовет душевное состояние того времени. Затем скатился к описанию душевных состояний, полагая, что воспоминание о них вызовет воспоминание о действии. А надо и другое, впрочем, я так и делаю, но мало времени, и нет возможности запечатлевать более добросовестно. Плохо, что я не стремлюсь к совершенствованию языка, иногда не доставляю себе труда, и ляпаю наскоро чушь.

Вспомнилось: когда я приехал в Сыктывкар, и раздевался, бабушка охала: «Какие длинные волосы!», и гнала: «Завтра в парикмахерскую!», но так и не погнала.

Многое вылетает из головы, даже вблизи ото дня.

Третье мая      . Воскресенье.

Под утро я несколько раз просыпаюсь. Душно. Опять снятся сны. Проснувшись, специально запоминаю кое-что, но обнаруживаю опять, что во сне снова забыл их. По телевизору идёт зарядка. Пока диктор бубнит новости, собираем на стол, убрав раскладушку в туалет. Я решаю и этот день бездельничать, не чувствуя никаких позывов к труду.

Будильник интересный. Самолет летит куда-то, охотники, Друдул, Гималайский, песни и пляски на земле, «приземление» на ВДНХ. Песня об охотнике. По инерции смотрим «Музыкальный киоск». Затем – «В мире животных». В студию пригласили много народу с разными тварями режиссёр театра кукол говорит о животных увлечённо и дружески. Гигантский дог, змея, хомяк, богомол и другие. Далее – смешной мультфильм «Kost» о собаке-пожирательнице/

Бабушка одевается. «Куда?» «На кладбище. Может и вы пойдете со мной?». «Хорошо». Тотчас одеваемся, берём семечки (вчера нажарили), бумажные цветы, расцветшие в банке ветки, и выходим. Я одел всего рубашку белую, шарф и пальто (брюки и ботинки, разумеется).

Тепло на улице, солнце светит, небо, тёплый ветерок, но грязно. Идём по тротуару к булочной, мимо неё, поворачиваем. Долго топаем вдоль микрорайона с пятиэтажными зданиями, мимо полосатых мозаичных, котельной, куч глины и мусора. Машины редко проносятся. Сходим с дороги, потому что вдали показалось кладбище и лысина средь леса – поле. До него – целое море жидкой глины. Бабушка и Танюшка в сапогах, я – в ботинках. Отыскиваем более «сухие» места, и вслед за какими-то людьми идём. Бабушка сетует на, что дедушкины сапоги украли. Бредём по грязи, постепенно образуются коричневые калоши. Сзади нагоняют нас мужчина и женщина. «Сапоги надо было надеть», говорят. После долгих мытарств попадаем на площадку, засыпанную сеном. Группа деревянных зданий. Бабушка говорит – школа механизаторов. Хо! Запустение, заброшенность. Но слой сена под ногами, приятно. Какой-то мальчишка лежит под копной, собака лает. Снова полоса грязи, иногда твёрдое нерастаявшее основание. Замёрзший водоём. Тот. Ясно, что значит – тот. В четвёртом классе я черпал из него воду, поливал могилу. В восьмом грустил по тому времени. Журчит ручей где-то в трубе. Поднимаемся по косогору, долго петляем среди могил.

Я вдруг обнаруживаю интерес к мёртвым, смотрю на дощечки. Кто вы, люди? Безвестные, никому, кроме родных и близких не нужные маленькие люди. Некоторые и родным не нужны, никому. Заброшенные холмики с истлевшими крестами или без них. Земля грязная, мокрая, зачем в неё зарывают людей? Вот лежит мальчишка, умерший в пять лет, а тут какая-нибудь Селиверстовна под растрескавшимся крестом. И там, на глубине двух метров, действительно лежит истлевший скелет, или труп, изъеденный червями, или промёрзший. Петляем, петляем, я промачиваю ноги, и наконец выходим к дедовой могиле. Я осматриваю могилы вокруг, дедова всех приличней. Бабушка говорит: «Ну, здравствуй, дедушка». Справа оставлено место для неё, я оглядываю его, мне больно. Дед на фотографии весёлый, я думаю: «1900 – 1964». Ведь целая жизнь была! Теперь ничего. Все уходят, все. Все эти вокруг были людьми, обыкновенными людьми, говорили, ходили, смеялись. Теперь их скелеты гниют в земле. Вокруг – лес памятников, крестов, монумент из гранита. Бабушка и Танюшка приделывают к зелёным веткам бумажные цветы. Я молчу, бабушка говорит: «Ну, чего молчишь, как, хорошо? Художник?» Я бормочу, что я не художник, хоть думаю, что не надо на ветки бумажные цветы, снова молчу, прислонившись к изгороди.

Присаживается, подстелив бумажку, Танька. Бабушка устанавливает банку с ветками среди хвои. Дёрн с сухой бурой травой. «Куда ветер подует, туда и упадет». Присаживается бабашка. «Ну вот, навестили. Жаль, что забыли печенья для дедушки».

Мы идём назад. Натыкаемся на гранитные плиты, ещё не поставленные. «Гранит дорогой, – говорит бабушка. – Вон тот монумент (красная глыба вдалеке) что-то около тысячи. Секретарь обкома разбился на самолете.» Когда-то в эти дни бабушка спросила меня: «Не боишься летать на самолёте? У нас три случая было, когда разбивались».

Проделываем весь путь назад, идём по дамбе, решаем пойти другой дорогой. Подходим к деревянному дому, какие-то парень и девушка беседуют на крыльце. Я вижу: издалека по тропинке приближаются шатающийся дядька с малышом. Малыш ревёт, детина отпускает порцию матерной брани. Подходит. Бабушка: «Кто обидел?» Детина с пьяной улыбкой: «Пап-пка обидел.» Бабушка говорит: «Ой, как нехорошо». Малыш с плачем идёт к ней, детина хватает его за воротник и тащит, тот кричит. Я поворачиваюсь и ухожу, ничего не сделав и не сказав. А сердце сжималось и во мне были самые разные чувства – ненависть к пьяному, боязнь его, и боль по малышу. Детину в детстве мучали, теперь он мучит. Что делать? Как быть? Я не сказал ни слова детине, боязнь и мнительность победили.

Идём сначала по деревянному тротуару, перелезаем через низкий плетень, снова грязь, жижа, кое-когда снег, наконец, по полю выходим на дорогу. Здесь в придорожной луже моем ноги, вода холодная, я сначала не хотел мыть, но бабушка и Танюшка застыдили. Идём назад, и по тротуару выходим к улице Маркса. Сегодня я нормально себя чувствую, стесняюсь девочек. Не то, что в аэропорту. Живо впитываю в себя мир.

При выходе из парка стоит, шатаясь, мужчина неплохо одетый, в галстуке и белой сорочке. Он шатается, вся спина в грязи, бессмысленно озирается. С ним – малюсенькая девчонка, тоже грязная, стоит в капюшоне, вертит головой. Боже! Люди останавливаются и смотрят на него. Он свистит, увидев автобус: «Стой!», но здесь остановки нет. Бабушка останавливается и что-то говорит ему. Я угрюмо и в каком-то напряжении на них, хочется уйти. Танька: «И чего это бабушка любит разговаривать с ними?» Наконец, бабушка продолжает путь. «Наверно, вместе и упали. Как до дома доберутся? Вот пьяные, от них что».

Опять я ничего не сделал. Даже мысль мелькнула – пусть всё будет как будет. Но потом стало ясно – так ведь навсегда останемся скотами. Но ничего я не сделал, значит не тот я человек, что бросается в бой. А есть ли такие люди? И всё может, что я писал про убеждения – неправда? Или, наоборот, всё правда, только нет убеждений? Нехороший я человек. Что с того, что я сознаю это. Плохие люди наверно сознают, что они плохие, ведь есть же откровенно говорящие о себе правду гады, не боящиеся свой сущности, знающие её. Да, я ничего не сделал. Что ж, ничего тут не сделаешь, я такой человек. Я слишком дорог себе.

Возвращаемся домой. Обедаем огурцами, которые я отвергаю, котлетами, макаронами, колбасой. Затем я мою ботинки после бабушкиных наставлений.

Приходит какая-то старая, старая старуха, садится, бабушка её встречает радушно. Вместе ужинаем. Старуха старая, еле передвигается. Я испытываю к ней физическую антипатию. Неприятно даже есть. Стараюсь не смотреть на неё. Думается: и ей хочется жить, а как она живёт ли она? Смотрим фильм «Веришь, не веришь», старуха клюёт носом. Подозреваю, что это бабушкина сестра.

Укладываемся спать. Старуха на диване, я на раскладушке, на фуфайке. Танюха на стульях. Засыпаю. Старуха перед сном молилась в темноте, в коридоре, я слышал бормотанье. Боже мой – это человек. Это человек. Я представил себе, как она там в темноте стоит и молится грустно, одиноко, заброшенно. И осталось то ей жить сколько?