Александр Зубков – Интерунивер (страница 22)
Бабушка сказала: в кухню не ходи, холодно после ванны, и я не стал писать дневник.
Сегодня вспомнил некое чувство. Давным давно я видел в кино (в детстве), что-то о какой-то снежной бабе, что ли, о каких-то часах, которые ей сердцем.
(Извиняюсь, сейчас по телевизору увидел Шаталова, Елисеева и Рукавишникова. Радость и любовь всепоглощающая. Я улыбался во весь рот и чуть не смеялся. Дорогие мои, любимые! Вот как. Я даже не стесняюсь их так назвать. Молодцы они, я люблю их. Репортаж по телевизору о демонстрации.)
Да, так вот. Я ещё знаю, есть книжка об этом, не так давно, года три или два я читал её. Там было что-то грустное, часы изъяли, кажется, и она вновь обернулась в снеговика. Какое тогда я испытал чувство! Нет ему названия. Острая, острая, плачевная жалость, любовь, грустная, тёплая, едкая любовь и грусть. Долой слова, они ничего не могут передать. Какое сильное, плачущее грустное чувство. Никогда больше такого не было. Это была любовь к той снегурочке, к той девушке. Даже бледные отголоски этого чувства этого чувства, сейчас во мне возродившиеся, могут заставить меня плакать. Это было необыкновенно, единственный и неповторившийся случай. Почему я раньше не вспоминал об этом?
Первое мая. Суббота.
Мысль: «Том Сойер, ты не читаешься!»
Будит нас с Танькой бабушка в 9 часов. Танюха не выспалась, хочет спать. Залезает на диван ко мне, укрывается одеялом. Я встаю, превозмогая сонливость, и одеваюсь. На столе скатерть, стул покрыт белой материей. Завтракаем яичницей с колбасой, вкусно. Печенье «Садко», чёрное.
Включаем телевизор. Бабушка рассказывает, как когда-то подложили под трибуну динамит. Юноша в тюрьме, девушка в сумасшедшем доме.
Смотрим Сыктывкарский парад. Меня заполонило чувство «столичного человека». Всё это (парад) кажется таким смешным и провинциальным. Ну что ты будешь делать! Так и смотрю всё время с таким ощущением. Этого не было даже в 8 классе. Неужели Москва меня оседлала? Еще чего доброго и буду стремиться к московской прописке. Но я прежде всего с юмором на всё это смотрю. Пединститут идёт. А ведь можно пойти в педучилище, будет уйма свободного времени. Почему я не могу сделать этого? Инерция мышления, самовидения, вот в чём дело. У меня определённое представление о своём будущем, и с ним довольно трудно идти вразрез.
Начинается Московский парад. Физкультурники. Я выхожу и вытряхиваю ковёр, обернув ручку тряпкой. Она съезжает всё время. День неплохой – чистое небо, тепло. (Вчера тучи шли прямо на наши окна, дул ветер. Я всё хотел пойти в книжный, но бабашка была против.)
Собираемся с Танюхой пойти в город. Одеваемся, у меня лёгкие послебанные волосы, но причёска не очень, торчат кисточки не так, как надо. Идём с Танюхой направо, к колесу обозрения. Там тротуар ужасный, какие-то товарищи непрезентабельного вида. Едем на колесе наверх. Вращаемся, Танюха немного боится. Сверху отличный вид. Недалеко от нижней точки застопорились. Сидели, смотрели, потом съехали вниз. Идём по Маркса, спускаемся на Юбилейную площадь. Девочки ходят, много, я стесняюсь. Ищем мороженное, идём по Советской.
У меня плохое мироощущение появляется, злобное. Много народу, я это плохо выношу. На Танюху уже посматриваю с неодобрением, говорю: «Ну осторожней, неуклюжая».
Отвратительно, эти толпы мне противны. В магазине, где Танюха покупает мороженное, это достигает максимума. Я бормочу ругательства, озираю всё это, гримаса на лице. Ох, дай Бог ещё раз такое испытать. Худо! Но может это только в этот день. Присутствие Танюхи тоже, наверное, играет свою роль.
Поднимаемся к улице Маркса, народу поменьше, но здесь наступает ужасающая расслабленность, говорю невнятно, язык ватный, ноги тоже ватные, покалывает губы. Что со мной? Глаза прикрываются. Я удивляюсь. Поднялись. Выбросили мороженное. Я говорю: «Хочу посмотреть на свою школу». Идём. А путь, оказывается, короткий. Деревянные дома. «Здесь я гипнотизировал собак, Танюха» (воспоминание о чтение Александра Беляева). Идём дальше. Вот и школа. Поднимаемся по лестнице. Здесь я дважды расшибал «щекотно и слёзно» коленку. Здесь я сидел после сверления зубов. Здесь меня сфотографировали. Возвращаемся.
Тепло, солнце, деревянный вросший в землю дом. Телецентр вдали далеко, рассказываю Танюхе о своем выступление на телецентре. На углу покупаем шоколадку и двух петушков. Вот дома деревянные, вот улица, где живут воркутинцы, вот научный городок.
Проходили дом, где жила, а может живёт и сейчас, женщина с телевидения, и как я тогда желал встретиться с ней, чтобы ещё раз встретится с ней и попасть в волшебный мир телевидения.
Бабушка открывает нам, ещё идёт передача, концерт пионерский. Обедаем, суп мясной, опять яичница, молоко. Сразу после обеда – кино «Девичья весна», о любви. После кино убираем стол, тут сразу мультфильмы «Дядя Стёпа» и «Винни Пух», голос чудесный у Пуха.
После этого я в углу у последнего книжного шкафа, сижу на полу, ворошу книги. Прежде прокрутил мясо бабушке через мясорубку, и дрались с Танькой за трубу от пылесоса.
Танька читает «Дом с волшебными окнами», бабушка чадит, жарит котлеты. Я смотрю в ЖЗЛ «Жюль Верн», потом «Джек Лондон» – дорогой мой. Затем ворошу книги, трогаю Шишкова «Угрюм река», Шолохова, коми-писателей. Бог с ней, с историей, на сегодня!
Снова дерёмся с Танькой, она с ожесточением отнимает трубу от пылесоса, я ослабеваю от смеха.
Ужинаем. Котлета. Вкусный бабушкин торт.
Уф, приятно кончить описание. Чувствуешь удовлетворение.
Смотрим с бабушкой и Танькой «Голубой огонёк». Я прислонившись к спинке дивана, полулежа. Гуляев хозяйствует среди полчищ лиц женского полу. Стихи читает человек с лошадиным лицом, стихи меня заинтересовывают, оказывается – Мажелайтис. Стихи мне родственны чем-то, но кое-где неправильные. Бабушка укладывается. Укладывается Танька. Поет Зыкина.
Иду на кухню и читаю «Тома Сойера». Но почему-то неприятность какая-то на душе, о Марке Твене, что-то в предисловии оставило неприятный осадок. Похоже на то, когда Лысенко сказал, что Пушкин соблазнял крестьянок. То же с А. Толстым и Горьким. Одна какая-нибудь щербинка уже портит всё, ибо дело здесь идёт на крупный счёт. Да так и со всеми людьми.
Читаю Твена. Всё-таки, он удивительный дядька.
Под снились сны. Всё не запомнил. Суматошные, муторные. Наверное, от духоты. Некоторые запомнились. Мы с Аликом катаемся на моём мопеде. Замечаю, что колесо не крутится, какая-то штука туда попала. Во дворе, около клуба, на поляне яркий костёр. Пляшут люди, озаренные пламенем. Подходит Добрынин (страшный хулиган), читающий какого-то знаменитого писателя. Говорим о нём. Гюго? Не помню. Затем он говорит о пытке: прочной ниткой обвязываешь ногу и ещё кое-что и бежишь. Бр…
Второе мая. Воскресенье.
Сейчас смотрел телефильм «Веришь, не веришь». Очень неплохо, хорошо даже. Отлично. А может, я просто давно не вижу фильмов?
Сегодня возвращался домой после покупки билета и думал о разном. Думал, когда шёл к своему старому дому.
Спускался по улице Пушкина. Остро чувствовал желание остаться в Сыктывкаре, грусть и некоторую неприязнь к интернату. Вот так. Подумал, что жизнь в интернате была всё же не нормальной для человека жизнью. Однако и к ней я приспособился. Вторым была мысль: а может и здесь не нормальная жизнь? Третьим: всюду не нормальная жизнь. Затем, понятно, я спохватился и подошёл к вопросу строже: что такое нормальная жизнь? Для кого нормальная? Два варианта: 1) Для данного человека нормальная жизнь может реально существовать (но тогда нормальная жизнь для «человека вообще» непонятно что такое). 2) Нормальная жизнь принципиально невозможна в силу устройства человека (невозможность погашения неудовлетворённости). Оказывается, есть ещё 3) Теоретическая возможность, но практическая недостижимость нормальной жизни в силу особенностей условий существования.
Когда поднимался от Юбилейной, о новом блоке «память – воображение». Я уже писал о родственности этих вещей, они связаны неразрывно. Они вместе дают возможность «расплескания во времени», проецирования себя в различные времена. Памяти присуща конкретность, у воображения её нет. Почему у нас возникает именно такой образ, а не иной? Нефтяной завод я представил с трубами, шарами и прочим, потому, что я видел нефтяные заводы. Интересно, что не останавливается перед неопределённостью. Плода не существует, а я могу его представить, причём определённым, фиксированным образом.
Сейчас из магазина пришла бабушка, я открыл дверь, принёс сетку на кухню, взял семечки, и во мне шевельнулась
Вот оно, фрейдовское подсознание, Ид, и вот оно Эго, социальный страж, цензор. Мне захотелось сначала объяснить это побуждение, прошедшее помимо сознания, затем я вспомнил Фрейда и подсознательно почувствовал неприязнь к нему: а вдруг у него правильная теория человека, и я останусь с носом. Потом опять же сознание сказало: а что здесь такого уж плохого, тогда тебе не нужно будет, чтобы утолить свой интерес, создавать что-то, думать, а нужно будет прочесть.