Александр Зубков – Интерунивер (страница 20)
Двадцать седьмое апреля. Вторник.
В 10 просыпаюсь. Раскладушки нет. Меня не будили. Танюха что-то читает, говорит: «Спи, спи». Я начинаю помаленьку вставать. Убираю постель. На кухне ем вчерашнюю гречневую кашу с яйцом и молоком. Затем бабушка говорит: «Надо вынести и вытряхнуть половики».
С Танюхой выносим. Дует ужасающий ветер, у меня коченеют руки. Вешаем ковёр на доску, начинаем выбивать, отряхивать метёлкой. Выходит бабушка, смеётся: «Не так повесили». Ветер рвёт, сбрасывает ковёр, руки закоченели окончательно. Бабушка смеется: «Ну, пошли, в другой раз доделаем». Уходим. «Ну, что, попробовал Сыктывкарского апреля?» Я смеюсь. Я в дедовой фуфайке и бабушкиной шапке.
Дома тепло. За окном ветер, летают бумаги, потом начинает падать снег. Я делаю Танюхе замок-молнию на её платье, бабушка моет пол. Потом починяю пылесос, но он не починяется; разматываю и заматываю два разрыва. Один отлично сделан соседом Колеговым, другой отвратительно в мастерской. Вывинчиваю несколько винтов, но ничего не помогает.
Обед. Танюха с Мариной уходят в школу, я читаю газету. В газете – объявления о работе; о смерти какого-то товарища. Маленький северный город. Люди работают. Господи! Я представил, что я тоже иду по объявлению искать работу, где-нибудь на ремонтном заводе, живу в общежитии, каждый день прихожу, холодно. Так живут многие люди, изо дня в день, неустроенно, одиноко. А может, всё не так? Ведь действительность всегда оказывается не такой, как как её представляешь. Вот это интересно – как человек представляет себе своё будущее и как оно приходит на самом деле.
Читаю «Маскарад». Что за чушь, всё время кажется. Надо же, написать такую пошлую ерунду. Ещё похуже «Бориса Годунова». Только в конце меня охватывает какое-то
Итак, читаю «Маскарад». Бабушка тоже читает. Приходит Танюха, ужинаем жареной картошкой. Затем Танюха и бабушка смотрят «Русалку». Я мечтаю, чтобы «Русалка» поскорее кончилась. Какая-то преклонных годов тётя гримасничает и кривит рот в пении, играя Наташу. Конец. Тут же подходит «Время».
О предвыборной кампании, о выдвижении Брежнева, Подгорного и Косыгина в депутаты ВС РСФСР. Ничего интересного. Затем начинается Кинопанорама, показывают отрывок из «Освобождения», фрицы хотят взять в плен санитарку. Выключаю, ибо Таньке надо спать. Она расположилась в раскладушке. Немного говорим, она просит что-нибудь рассказать. Я говорю: «Задавай вопросы». Она спрашивает: «Какая машина самая мощная?» «Американская», – говорю, и так далее.
Иду на кухню с Рубинштейном. Интересно, я поглощен чтением, увлекаюсь. Но… о системе, теории человека речи нет. Однако, даже так вот, отдельные наблюдения и гипотезы интересны.
Наконец я узнал, что такое гений. Когда-то у меня было представление, что гений – это нечто сверхчеловеческое, что гениев нет, и я был удивлён, что часто говорят: гений. А когда впервые прочёл «Такой-то человек – гений», то восторгался – значит есть один. Потом я отождествил гения с одарённостью. Теперь ясно, гений – создающий принципиально новое. Ложился спать и копался в себе – гений ли я, не гений ли. Ведь хочется создать новое произведение искусства, то от хотения до осуществления…
И что это за принцип? Я задумался, стал перебирать каналы информации, пришёл к обонянию и рассмешил себя. Почему бы и нет вообще-то?
Двадцать восьмое апреля. Среда.
Сегодня встал в 9. Завтракаем, вкуснейшая жареная картошка и рыба зубатка. Молоко я пью здесь нещадно.
Включаю радио, никаких новостей о новом полёте, включаю тихо-тихо телевизор, надеясь, что Москва встречает космонавтов. Вспоминаю 8 класс, встречу «Союзов» 4 и 5, моё напряжённое тогдашнее состояние, и счастливейший этот день. Ничего такого.
А за окном валит снег, белым-бело, хоть термометр и чуть выше нуля. Роюсь в книгах, вытаскиваю Гоголя и начинаю читать «Ревизора», без конспекта. Боже, как приятно, нормальное человеческое чтение, увлекаюсь и наслаждаюсь. Не дурак ли я, что с конспектом читал «Годунова»? Не прочитать ли ещё раз? А то ведь никаких чувств и мыслей.
Обедаем. Суп с мясом и молоко, я его полюбил, да и то верно, что полезно человеку, то и нравится.
Танька уходит в школу, а мы с бабушкой смотрим телевизор, «Чайка». Я временами отрываюсь и читаю биографию Гоголя, интересно. О его последних днях, о детстве, об артистизме, о пробивании пути наверх. Меня охватывает давно забытое чувство, такое, как когда читал Фицджеральда. Что это за чувство? Желание стать писателем, писать, вера в свои силы, открытость души, восторг, какое-то радостное и гордое собой мироощущение, счастье, покой души.
Гоголь молодец. Смотрим «Чайку», в конце остаётся чувство сильной грусти. Чехов достиг прочувствования. Уже больше четырёх. Читаю «Ревизора», просто великолепно. Если бы мне написать так. То есть не так, вот таким быть мастером. И я уверен, что смогу, хоть знаю, что может быть, ошибаюсь.
Вчера получил письмо от мамы. От моих мыслей (там сказано «теории свободы», это мне понравилось) несет анархизмом. Надо, впрочем, сохранить это письмо. Но я испытал некие отрицательные переживания, был возмущён и неприятно удивлён. Зачем так? Ну и ну! Единственное за что спасибо, это спокойное осознание возможности провала при поступлении и утешение: это ничего. За это спасибо. Но решать за меня не надо.
Чем ближе лето, тем тревожнее. Я искренне не верил в возможность успеха при поступлении на факультет психологии. Всего месяц и – история и биология! Тут ещё повлияло то, что сейчас занятия историей и литературой идут не слишком быстро. Потом появилась неоправданная, в общем, уверенность, что всё будет хорошо. Я уверен, что в Краснодаре будут хорошие условия для занятий – таково моё свойство – думать, что если условия изменятся, то изменятся к лучшему, и если изменятся к лучшему, то как-то коренным, революционным образом. Я почему-то уверен: не будь Пуцато, и стану успешнее заниматься историей.
Читаю «Ревизора». Приходит Танька, ужинаем. Затем они ждут кино, но кино всё нет и нет. Я достал со шкафа кипу журналов «Здоровье», отыскиваю рубрики о половом воспитании. Надо признать, что я слишком эротичен. Кино нет, есть футбол. Читаю «Ревизора» и скоро он окончен, и начинаем раскладывать постели. Танюха ложится и зовёт меня. Расспрашивает меня о Москве. «Расскажи что-нибудь смешное». Я роюсь в голове, но ничего не вспоминаю. Немного говорим, она меня обнимает, я лежу, уткнувшись носом в её плечо. «Поспи немножко со мной».
Сегодня Танюха сочинила несколько рифмованных строк, я заинтересовался этим. «Медвежонок встал на лапы и сказал: «Я косолапый»». Несколько других строчек, иногда смешных по смыслу, нелепых. Танюха за ужином не хотела есть обеденный суп, болтала ложкой в кастрюле, бабушка ворчала: «Артистка!» Танюха всё время резвится, стукает меня и удирает, хохочет, мне тоже смешно. Думали, как будем проводить лето. Бабушка сказала, что в начале лета не поедет в Краснодар.
Надо написать письмо себе – старику. Я ясно представил себе, что я старик, и так захотелось пообщаться с прошлым собой. Это я представил, глядя на своё отражение в стекле книжного шкафа. Когда-то ведь в нём отражался я – четвероклассник. Теперь вот – я. Мог ли я тогда думать, что всё будет именно так? Нет, конечно.
Сейчас я разденусь. Погашу свет в кухне, открыв форточку. Закрою дверь и тихо задвину защёлку. Протопаю к дивану и залезу под одеяло. Некоторое время в голове будут мысли, буду слушать вой ветра. Затем засну. Завтра здесь появится надпись: «Так всё и было».
Почти. Только ещё бабушка похрапывала. Приятнейше было засыпать, как всегда.
Двадцать девятое апреля. Четверг.
Сейчас, под вечер, вспомнил, что мне сегодня ночью бурно снились сны. Яркие, полные действия, длинные, увлекательные. А проснувшись, я не удосужился вспомнить их, и они забылись начисто. Какая досада! Сны обычно снятся во времена напряжений. Нет, сны снятся всегда.
Итак, просыпаюсь. Ходят Танька и бабушка, готовятся к завтраку. Всё почти убрано, один я валяюсь на диване. Встаю, одеваюсь. Завтракаем. Я включаю и тут же выключаю телевизионные новости. Ничего.
На полу нет ковра. Бабушка начинает мыть посуду, а я вызываюсь вытрясти ковер. Выношу, набрасываю на перекладину и начинаю бить. Инструмент ужасный, с распотрошённой проволочной ручкой. Скоро горит рука. Бью в ожесточении и отчаянии, очень долго, а пыль всё летит. Вспотел под фуфайкой, волосы под шапкой слиплись. День тёплый, больше нуля, небо голубое, светит солнце. Я бью и бью, уже в совершенном отчаянии. Наконец бросаю, хоть пыль ещё летит. Приволакиваю ковер.
Танюха уходит гулять. Я говорю бабушке, что хочу пойти в книжный. Бабушка рассказывает о магазинах. Входит Танька, хочет идти со мной. Идём, заходим в продовольственный и покупаем шоколадку. По дороге едим. День отличный.
Идём мимо научного городка, мимо модернистского театра, какого-то тяжёлого, приходим в книжный. Я поражён. Книги, которых в Москве не сыщешь, отличное меню (?!) репертуар (?!) каталог (?!) ассортимент! «Космонавтика»! «Общая психология»! Кудрявцев, Шилов, всё что душе угодно. Но я ничего не покупаю, моя цель – история, здесь её нет. Идём с Танькой в «Школьник», там покупаем тонкие тетради, будущий второй том дневника и закладку в подарок некоей имениннице, подруге Таньки. Долго примеряет Танюха туфли, ничего не может найти. В канцелярских товарах большое разнообразие. Ей Богу, столица! Очень здорово.