Александр Зимовец – Реликварий (страница 36)

— Но это вообще не эльфы, — Воскресенский кивнул в сторону Германа и Софьи, сидевших рядом. — И вы говорите, что лучше уж они прикоснутся к Реликварию, чем эльф?

— Именно так, — Кацрон кивнул. — Лично против вас я ничего не имею, но ваш магический профиль подействует на башню как кусок окровавленного мяса на ездового мракозавра. Вы не сможете ее контролировать, а вот кто-то из них… вероятно, сможет.

— И все-таки, это… неразумно, — проговорил Воскресенский, но затем осекся и замолчал.

— Эх, перестрелять бы их всех там просто, да и все, — проговорил гном, любовно погладив винтовку, которую поставил здесь же, возле стола. — Да жаль только, что зарядов мало. На всех-то, поди, не хватит.

— Боюсь, ваше… устройство… не на все тамошние защитные чары сможет оказать эффект, — проговорил Кайрон. Он смотрел на винтовку гнома с опаской и отвращением, словно на изготовившуюся к броску змею.

— Ничего, — ответил гном. — На кого не окажет, того я сам, прикладом добью. Или вот эта тварь его растерзает, а?

«Тварь», сидевшая у Ульфрика на коленях, утвердительно пискнула, понюхала воздух и потянулась к блюду с сыром. В ее способности растерзать что-то более опасное, чем буханка хлеба, у Германа были большие сомнения.

— В общем, это дело решенное, — сказал он. — Хранителем стану я, тем более, что ключ в моих руках, а мы ведь должны уважать волю каждого из тех, кто обратился в артефакты, верно?

— Безусловно, — вставил Кайрон со вздохом. — Хотя, строго говоря, передача другому человеку не всегда будет неуважением к этой воле. Возможны разные варианты, и, к примеру, в руках Софьи браслет Тиу вполне мог бы раскрыться, между ними, насколько я вижу, есть немало общего.

Софья в ответ на эту реплику улыбнулась, слегка покраснев, видимо сочтя ее комплиментом.

— Возможно, у нее будет еще возможность… познакомиться с Тиу, — проговорил Герман. — Пока же браслет останется у меня, и завтра я войду с ним в Реликварий. Софья Ильинична, вам сколько понадобится времени, чтобы проложить оттуда портал?

— Все расчеты у меня готовы, — ответила она. — А на то, чтобы нарисовать и выверить узор уйдет минут пятнадцать, не больше.

— Прекрасно, — он кивнул. — А там, где мы окажемся… эм, в смысле, вы окажетесь, далеко ли до обжитых мест?

— Это берег Великой реки, — сказала она. — Там почти все время ходят суда, мы можем привлечь чье-то внимание с берега. Хорошо бы, конечно, чтобы там была не ночь в тот момент, но это я рассчитать не могу.

— Ничего, — кивнул Герман. — У вас есть винтовка и магия. Привлечь внимание как-нибудь сможете. Тотчас обратитесь к команде первого же корабля и отправьте весточку Оболенскому, чтобы он знал, где искать новый портал. Пусть приводит войска и немедленно занимает Реликварий. Я им помогу… в той мере, в которой смогу. Не знаю уж своих возможностей…

— Может быть, разумнее было бы сперва самим установить контроль над Реликварием? — спросил Воскресенский. — А потом уж искать подмогу?

— Нет, — сказал Герман. — Это не обсуждается. Сперва войска, потом изучение. А вдруг явится кто-то еще, кому захочется поживиться этими артефактами? Рисковать нельзя.

— И все-таки, вы уверены, что именно вы хотите стать хранителем? — спросил эльф.

— Да, — ответил Герман. — Уверен.

Надо сказать, что сам он до конца не понимал, как именно вызрело в нем это решение. Еще утром он боялся, что придется это сделать и придумывал для этого разнообразные отговорки. Думал, например, о том, что он нужнее в своем собственном мире, где его способности помогут освободить множество людей, а то и вовсе весь мир переведут на другие рельсы.

Но это была именно отговорка. Располагая Реликварием, Оболенский и его сподвижники, конечно, справятся и без Германа. Крепостных постепенно освободят, установят новое мироустройство. Более ли справедливое? Он, вероятно, уже не узнает. А быть может, и узнает, но ему там, в его эфирных потоках, уже, наверное, не будет до этого дела.

И когда все поняли, что его решение окончательно, то как-то сразу разговор постепенно затих, и все стали только переглядываться. А может быть, они просто очень устали за этот безумный день, да и сам-то Герман смертельно устал.

Слишком долго они не засиживались — решено было попробовать выспаться перед тем, что ждало их завтра, тем более, что все пришедшие провели бессонную ночь, и Герман с Софьей тоже, хотя они и не уточняли, по какой именно причине. Герману на сей раз отвели маленькую угловую спальню, росписи здесь были поскромнее: все больше сцены охоты и просто бегущих зверей, иногда нарисованных преувеличенно милыми. Герману подумалось, что в прежние, очень далекие времена это, должно быть, была детская. Может быть, здесь провела свое детство Тиу?

Он взглянул на браслет, но обращаться к нему не стал. Даже если и так, не стоит бередить ей сердце детскими воспоминаниями.

Тем более ему стало не до Тиу, когда он, уже снимая рубашку, услышал, как за спиной скрипнула половица, и, обернувшись увидал стоявшую в дверях Софью с чашей принесенного со стола вина, пряно пахнувшего черноплодной рябиной. Она стояла в одной лишь ночной рубашке и нежно улыбалась ему.

— Я ждал, что ты придешь, — проговорил Герман негромко.

— Разумеется, — ответила Софья. — Мы ведь в прошлый раз одолели всего одну главу из той книги. Ну, ладно, полторы. Но там-то их еще знаешь, сколько?

Он улыбнулся и коснулся пальцами ее волос.

— Ты в самом деле так твердо решил, что пойдешь туда? Станешь этим хранителем, чтобы это ни значило, и навсегда останешься в башне?

— Кто-то должен, — ответил Герман с улыбкой. Ему стало очень приятно, что ей это небезразлично. — В конце концов, это, может быть, и не больно. А то и вовсе приятно… в своем роде.

— Но, все-таки… — проговорила она неуверенно, но с заметным уважением в голосе. — Все-таки, совсем от всего прошлого отречься… И тогда, выходит, что это… твоя последняя ночь в обычном мире?

— Выходит, так, — Герман улыбнулся, и вновь погладил ее по волосам, приблизившись вплотную. От волос как будто исходил такой же запах, что и от вина в чаше. — Полагаю, нужно провести ее так, чтобы было, что вспомнить. Все-таки, там, в этих эфирных потоках, наверняка захочется вспомнить что-нибудь этакое…

Его пальцы уже скользили по ее рубашке, нетерпеливо касаясь тела, которое вздрагивало, в то время как на ее губах играла озорная улыбка.

— Я потому и пришла, — сказала она. — Ты делаешь это для всех нас, и мне бы хотелось, чтобы эту ночь ты запомнил. А я запомню тебя. Навсегда. И что бы потом ни случилось… не я одна буду помнить, я позабочусь, чтобы там, в Петербурге и… везде тоже помнили, кому именно они обязаны новым миром, который настанет.

— Я не тщеславен, — улыбнулся Герман. — Золотого памятника на Сенатской площади мне не надо. Вполне сойдет бронзовый. Например, такой: я, верхом на коне, повергаю к ногам красотку — ну, вот вроде тебя, хотя бы — и, пожалуй, еще опрокидываю бокал шампанского. Отличный был бы памятник.

Софья улыбнулась еще шире.

— Так ведь ты будешь жив, — сказала она. — Живым памятники не ставят.

— Ну, и ладно, — вздохнул Герман. — Обойдусь тогда без памятника как-нибудь.

— Выпей вот, — сказала она, протягивая чашу. — И давай уже перейдем к чему-нибудь, что интереснее памятников.

Он взял чашу из ее рук и отпил глоток, потом еще и еще.

И это было еще слаще, чем в прошлый раз. И вино, и все, что за ним последовало.

Глава двадцать первая, в которой башня открывается

Герман не вполне понимал, где именно он находится. Кажется, это была башня Реликвария, но если так, то почему она вся заполнена водой? Или, быть может, это и есть те самые эфирные потоки, о которых говорил Кайрон?

Вода была холодной, и это было неприятно. Герман плавал в ней, то всплывая выше, к самой крыше башни, то спускаясь на дно, ко входу с массивной дверью. Вот только как же ему удается плавать так долго и совершенно не чувствовать нехватки воздуха?

Впрочем, нет… некоторая нехватка, все-таки, ощущалась, дышать было трудно, однако он не захлебывался, а просто чувствовал себя так, словно находится в душной комнате. Хотелось вдохнуть посильнее, зевнуть, раскрыть окно, вот только он ни единого окна здесь, в башне, и не видел. Немудрено — ведь она вся заполнена водой.

Откуда же тогда свет? Этого Герман не мог понять, хотя свет здесь несомненно был, и он видел окружающие предметы довольно четко, хоть и через толщу воды, отчего перед глазами шла рябь.

Герман огляделся по сторонам и попытался припомнить, как же именно он здесь оказался, но ничего не вышло, лишь голова заболела, а в мозгу как будто появилась такая же рябь, как и перед глазами. Это было непонятно. «Включай голову, Брагинский!» — скомандовал он себе, но она отчего-то не желала включаться.

— Да очнись же ты! — расслышал Герман откуда-то издалека, буквально на грани восприятия. Словно он плыл подо льдом, а голос подавал человек, стоящий там, наверху, на льду.

Он не мог сперва разобрать, откуда приходит этот крик. С самого верха, может быть? Подплыть туда, к потолку башни?

Он двинулся туда, сделал несколько мощных гребков, но тут услышал снова:

— Я не знаю, господа! Не знаю! Я все испробовала! — голос был женским и звучал он с отчаянием.

Совершенно точно кто-то пытался с ним поговорить оттуда, из-под крыши, но смысл сказанного доходил до Германа с большим трудом. Он сделал еще пару гребков, как вдруг почувствовал, что плыть становится все труднее.