Александр Зимовец – Реликварий (страница 37)

Вода вокруг него потемнела, помутнела, сделалась густой, словно мед. Плыть в ней было теперь чрезвычайно тяжело, каждое движение рук требовало движения на пределе сил. Вдобавок он почувствовал теперь уже совершенно ясно, что задыхается, вот-вот задохнется совсем. Это вызвало приступ паники, который Герман усилием воли тут же подавил: он знал, что в воде паниковать ни в коем случае нельзя — захлебнешься. Однако от того, что он собрал волю в кулак, дышаться легче не стало.

— Ему хуже, господа! — расслышал он все тот же взволнованный женский голос. — Черт возьми, будь у меня нормальная аптечка… или хоть толковый врач… меня же не учили…

Герман и сам понимал, что ему делается хуже, хоть и не отдавал себе отчета в том, откуда доносится голос, и как он может знать о том, что с ним происходит. Он вдруг четко осознал: нужно непременно добраться до самого потолка башни. Быть может там, под самым потолком, есть немного воздуха. Тогда он сможет глотнуть этого воздуха и продержаться еще хотя бы немного.

Желание сделать вдох стало почти невыносимым. Герман делал судорожные движения руками, стараясь добраться до вожделенного потолка, но тот приближался очень медленно. Слишком медленно.

Перед его глазами появились разноцветные мельтешащие круги. Герман попробовал обратиться к магии, но магии здесь, в этом странном мире не было совершенно, хотя почему? Если это в самом деле мир эфирных потоков, то магией здесь, наоборот, должно быть напоено все кругом.

Герман сделал еще два мощных гребка. Вода вокруг сгустилась еще сильнее, до состояния густого клея. Еще немного, и она застынет уже намертво, а Герман окажется скован ею, словно муха, угодившая в янтарь.

Но и до потолка оставалось совсем немного. Всего один, много если два взмаха руками, и он уже сможет выставить из воды синеющие губы и вдохнуть хоть крупицу воздуха…

И тут Герман осознал, что никакого воздуха там нет. Совсем. Башня наполнена водой до самого потолка, и, должно быть, от этого осознания круги перед его глазами замельтешили еще сильнее, а мир перед глазами начал постепенно угасать. Медленно, словно в зрительном зале, где свечи в огромной люстре гасят по одной. Медленно и неумолимо.

— Я ничего не могу сделать! — расслышал он уже совсем на краю сознания растерянный женский голос. — Он прямо сейчас…

— Виктория Львовна, хоть что-нибудь! — раздался вслед за ним низкий мужской голос. — Эх, траханная крысиная кавалерия, да что угодно!

— Господи, сейчас… не мешайте мне, дайте собраться… есть одна вещь, но она может убить его…

— Полагаю, хуже ему уже не будет, — произнес спокойный и наполненный скепсисом голос, в котором Герман узнал Воскресенского.

— Ну, ладно, я сейчас… — проговорила Пушкина. — Сейчас настроюсь, дайте мне секунду.

Герман же чувствовал, что у него никакой секунды уже нет. Время застыло, вместе с ним застыла вокруг него вода, превратилась в лед. И лед этот, как и положено, источал из себя холод, который без всякого преувеличения можно было назвать могильным.

«Все, приплыли».

И именно в тот момент, когда мир вокруг окончательно застыл, превратившись в глыбу льда, а темный занавес перед глазами стал почти непрозрачным, Герман почувствовал, как воздух холодной волной врывается в его легкие. Откуда он здесь взялся? Невозможно было понять, да и черт с ним. Главное — это невероятно сладкое ощущение того, что снова можешь дышать, и хочется дышать еще, еще.

Герман закрыл глаза, а когда открыл их, то никакой башни вокруг не было, а была все та же спальня в доме Кайрона, из окна его пробивались лучи рассветного солнца, а сам Герман лежал на постели, мокрой от пота, и дышал так, словно только что пробежал несколько верст без остановки. Возле кровати его стояли с озабоченными лицами Виктория, Ульфрик и Воскресенский. Софьи рядом не было.

Пальцы Пушкиной были сложены в какой-то сложный жест, возле них мерцали белые искры, и Герман осознал, что это ее голос он слышал только что в своем сне… или это был не сон? Также он вдруг понял, что лежит перед всей компанией совершенно голый и не прикрыт даже одеялом. Он стал судорожно нашаривать что-нибудь, чтобы хотя бы прикрыть срам, наконец, натянул на себя смятую простыню, затем огляделся.

Выражение лиц у всех присутствующих было испуганное и растерянное, Герман попытался привстать на кровати, чтобы рассмотреть их получше, но почувствовал, как голова отчаянно закружилась. Его замутило, а вкус во рту был такой, словно там встал на постой гусарский полк вместе со всем конным составом.

— Что происходит? — спросил Герман, с трудом разлепив губы. — Почему так мерзко?

Он сплюнул на пол. Голова его кружилась и болела. Так скверно он себя не чувствовал ни после одной попойки, в каких только доводилось ему принимать участие.

— Да уж куда как мерзко! — проговорил гном. — Шалава-то эта вместе с вашими артефактами утекла. Куда же вы, ваше благородие, смотрели?

— Какая еще шалава? — спросил Герман.

— Такая, что вам не следовало принимать ничего из рук Софьи Ильиничны, — проговорила Виктория с оттенком презрения в голосе. — А теперь полюбуйтесь вот хоть в окно, что произошло.

Герман с трудом приподнялся, выглянул в окно и остолбенел.

Отсюда открывался хороший вид на громаду башни, до которой было менее версты. И сейчас было отлично видно, что башня эта окутана мерцающим куполом, чем-то вроде щита, только огромного размера.

— Ах ты ж, матерь кротокрысья… — только и смог выговорить Герман, глядя на это.

— Она самая, — кивнул гном.

— Это она? — спросил Герман.

— Матерь-то? — переспросил гном. — Да нет, она вообще… скорее понятие, как у вас говорят, метафорическое.

— Да нет же, я имею в виду, это она, Софья, сделала?

— Ну, а кому ж еще? Она и сделала. Мы тебя-то как нашли, твое благородие? Лежал ты тут на постели голый совершенно, да дышал так, что аж с хрипами какими-то. Я потому и вошел-то, еще ночью, до рассвета, что услыхал хрипы эти. Сперва-то входить побоялся, думал, вы тут просто это самое… любви, значит, предаетесь. Но когда хрипы эти услыхал, понял: никто с такими звуками этим делом не занимается, кроме одной только Кротокрысьей матери.

Вошел я к тебе, гляжу: и в самом деле дело неладно. Лежишь ты на постели один, дышишь, как конь тяжеловоз, глаза закатились, браслета при тебе нет, и Софьи этой нет нигде. Ну, я, конечно, остальных звать побежал. Госпожа Пушкина тебя обследовала магией своей, говорит — отравление, в вине, должно быть, что-то у тебя было подсыпано. И ведь у одного тебя, с нами-то со всеми все в порядке.

Одним словом, ее благодари. Она-то тебя и спасла, заклинание какое-то особое сделала.

Герман поднял глаза на Пушкину. Он почувствовал, как его лицо заливает краска стыда. На лице у поэтессы играла легкая улыбка, она чувствовала себя довольной, несмотря на то, что катастрофа вокруг была — хуже некуда. Герман в очередной раз подивился тому, что у поэтов очень своеобразный взгляд на вещи.

— Что вы сделали? — спросил он Пушкину.

— Неважно, — ответила она, слегка поморщившись. — Моя наставница называла это «перезагрузкой». Опасное заклинание, которое перезапускает многие процессы в организме и при ошибочном применении… в общем, есть шансы превратить пациента в плохо соображающего идиота. Или вовсе в безмозглый овощ.

— В моем случае никакого риска не было, — проговорил Герман, взглянув за окно, скривившись и снова сплюнув от нахлынувшего головокружения. — Я и есть идиот. Большим идиотом уже не стал бы.

— Оставлю этот диагноз без комментариев, — Пушкина усмехнулась, но совершенно невесело.

— Нет, ну как я мог не догадаться-то… — Герман схватил себя за волосы. — Разумеется, кто же еще мог так аккуратно, именно в нужный момент и нужным образом нарушить эту ее пентаграмму? Разумеется, именно тот, кто ее и рисовал! Но она совершенно сбила меня с толку…

— Не вас одного, — сказал Воскресенский с некоторым сочувствием в голосе. — Я тоже не мог и представить.

— А я, представьте себе, догадывалась, — произнесла Виктория. — Еще с момента происшествия на мосту, а быть может, и раньше. Вы, Герман Сергеевич, очень сильно нарушили ее планы, когда бросились ее догонять и в итоге оказались по одну с ней сторону пропасти. Она-то явно рассчитывала оказаться там одна и обделать все дела, пока мы будем пытаться идти по дну. Вот только почему там она от вас сразу не избавилась?

— Да побоялась, видать, — вставил гном. — Все-таки, господин штаб-ротмистр такими силами оперирует… не вполне понятными. Нападешь на него — а вдруг он что-нибудь этакое выкинет? А потом и тебя саму выкинет, в окно? Нет, она решила наверняка действовать, змеюка. Улучила шанс, дождалась, пока браслет-то у вас в руках будет, ну, и нанесла удар, откуда не ждали.

— Может быть, это все какое-то недоразумение? — спросил Герман и сам поморщился от того, насколько жалко это прозвучало. Остальным, кажется, тоже стало неловко. Они молчали, Виктория даже слегка отвернулась.

— Нужно ее допросить, — сказал Герман. — Немедленно. Позвольте, господа, я оденусь?

Остальные попятились вон из спальни, но по лицам было видно, что именно они думают о результатах грядущего допроса.

— Куда там — допросить! — выразил общее мнение гном. — Проще уж Матерь кротокрысью допросить, чем ее. Она уж, поди, слилась с этой самой башней в единое целое или как там… или что там она сделала?