Александр Зимовец – Дуэльный сезон (страница 32)
— Я бы хотел, чтобы вы не судили его слишком строго, — проговорил Быстрицкий, наклонившись к ней. — Если честно, я бы на его месте тоже предпочел не иметь по-настоящему крепких привязанностей. Всевышний ему судья!
— Что вы имеете в виду? — зашептала Даша. — На каком еще месте? Разве что-то может быть не так?
— В некотором смысле да, — ответил поэт. — Возможно, со временем… черт возьми, нет, мне лучше не продолжать. Я только хотел сказать, что он — человек необычной судьбы. Именно поэтому я и верчусь возле него. Я — сочинитель. Люди необычной судьбы мне интересны. Не будь их, где бы я брал сюжеты?
— Кажется, он человек самой обычной судьбы, — ответила Даша. — Избалованный побочный сын вельможи. Обиженный двусмысленностью своего положения и лезущий из кожи вон для того, чтобы свет о нем хоть что-нибудь сказал. Чтобы доказать, что он чего-то стоит. Играющий со смертью, потому что не ценит жизнь, ни свою, ни чужую. Очень легко подставлять грудь под пулю, если в ней нет сердца!
— Мне очень горько, что вы так думаете, — ответил Быстрицкий. — Поверьте, это совершенно не так. Не уверен, что сейчас он нуждается в адвокате и что мне стоило бы им быть. Но я давно его знаю и отдаю ему должное: со временем он сыграет большую роль в нашей истории. Я видал, как он почти до дна истощил свой чародейный дар, вытаскивая из ущелья оступившегося товарища. Возле самого Разлома, где в любую минуту следовало ожидать появления демонов. Вот только его отношения с женщинами…
Быстрицкий вздохнул.
— Что же с ними такое? — Даша не сдержала любопытства.
— Он не может никого подпустить к себе на расстояние кинжального удара. Это человек невероятной гордости. Он погибнет, глядя смерти в лицо, но не позволит, чтобы она подошла к нему сзади. Самый большой страх его жизни — это оказаться слабым перед ее лицом.
Даша почувствовала, что слезы подступили к глазам, и отвернулась от Быстрицкого.
— Для чего вы мне это говорите? — спросила она, всхлипнув. — Зачем? Отчего вы его защищаете? Это пытка, и вы хуже палача.
— Простите, — ответил Быстрицкий. — Вы правы, а я — бестактное бревно. Не будем, не будем об этом. Вот лучше скажите мне, как вам постановка. Мне кажется, Рикольди сегодня бесподобен. Я смотрю «Вегеция» в пятый раз, но сегодня что-то особенное…
И вот тут Даша сквозь слезы увидела уже знакомые зеленые искры. В первую секунду ей показалось, что это просто какой-то элемент освещения, какой-то эффект, необходимый по сюжету представления. Тем более что на сцене как раз был момент, когда отвергнутая любовница полководца явилась к колдунье, чтобы приворожить его назад.
В этой сцене сымитировать чародейство было весьма к месту, но… нет. Искры были настоящими, и вились они не на сцене, а в зале, прямо над партером.
Главная проблема была в том, что она не видела, откуда искры исходят. Но объект, на который они направлены, был очевиден: массивная бронзовая люстра, похожая на церковное паникадило, которая висела прямо над Стужевым и его дамой.
Даша вздрогнула. Слезы мгновенно высохли. Кто-то пытается эту люстру уронить? Прямо сейчас? Есть ли у нее еще время?
Она изо всех сил сконцентрировалась на зеленых искрах, призвала на помощь все свои способности, все, чему ее учил Фабини. Если она сможет сделать искры видимыми для окружающих, в театре воцарится паника. Вот уж будет достойный финал для поэмы Быстрицкого!
Но если ей это удастся, замысел неизвестного чародея будет сорван.
Она вперилась в зеленые искры глазами, попыталась отрешиться от всего и сосредоточиться…
Ничего не выходило. Искры все еще видела она одна.
Что же делать?! Просто вскочить и выкрикнуть: «Чародейство!» Теперь, когда ее миссия уже провалена, она бы этим не сделала хуже. Пусть будет что будет. Пусть ее посчитают сумасшедшей. Но только спасти его…
А стоит ли спасать? Он сам отказался от того, чтобы рядом с ним была женщина, способная защитить. Сможет ли его новая-старая пассия сделать для него то же? Может быть, стоит просто предоставить события их естественному ходу и досмотреть из зрительного зала обе трагедии?
Нет!
Даша отлично знала, что не допустит этого. А вот как именно следует поступить, понять не могла. Прослыть истеричной дурой, срывающей представление, она не хотела. Но как тогда быть?
— Прошу прощения, — проговорила она, наклонившись к Быстрицкому. — Я вас оставлю ненадолго.
У нее мало времени. Она чувствовала это. Вот-вот начнется антракт. Тот, кто управляет чародейной силой, не будет его дожидаться. Побоится. Вдруг Стужев уйдет в антракте или пересядет в ложу к кому-нибудь из своих многочисленных знакомых?
Он не может так рисковать. Если он уже начал колдовать, значит, люстра обрушится с минуты на минуту.
Даша почувствовала, как ускорилось ее сердцебиение. Она должна успеть. Она не знает, чего хотят эти люди, но чувствует, что обязана им помешать. Это важнее, чем все, что сделал с ней Стужев.
Если она захочет ему отомстить, то сделает это сама и по-другому.
Она открыла дверь, ведущую в партер, и служитель, стоявший у двери, сделал огромные глаза.
— Нельзя, дождитесь антракта, — прошептал он и попытался преградить Даше путь.
— Срочно! — проговорила она первое, что в голову взбрело. — Государственное дело.
Служителя ее ответ не впечатлил, и он собрался было преградить ей путь, но Даша грубо оттолкнула его, а хватать офицера за руку тот не решился. Дуэльный сезон еще не окончен, в конце концов.
Даша двинулась по проходу быстрыми шагами. Она оглянулась на люстру над головой и увидела, что зеленые искры вокруг нее сгустились еще сильнее.
Времени почти не осталось!
Даша сделала еще несколько шагов. Она надеялась, что ее появление привлечет внимание. Это сработало: с нескольких кресел на нее заоборачивались, зашикали. Вот только Стужев все еще смотрел на сцену.
Она не знала, что ему скажет. Надеялась что-то придумать на ходу, но пока стучала каблуками по лестнице, ничего так и не придумалось. И сейчас она просто надеялась, что он повернется, увидит, бросится к ней.
А она уж потом как-нибудь ему объяснит… или ничего не станет объяснять. Главное, чтобы он уже не находился под этой люстрой, чтобы он был в безопасности. Остальное — потом.
Он так и не обернулся. Зато оглянулась графиня Рымина, сидевшая ближе к проходу.
В глазах ее мгновенно блеснул холодный огонь ненависти. Нетрудно догадаться, как она истолковала появление Даши. Та же все еще надеялась, что Стужев вот-вот обернется, и она уж как-нибудь сумеет избежать назревающего скандала.
Однако Рымина ничего избегать не желала. Она быстро вскочила со своего кресла и бросилась навстречу Даше.
— Вон! — прошипела она достаточно громко, хотя и оставаясь все еще в рамках приличий.
На сцене уже началась финальная ария первого акта. До антракта оставались считаные минуты. Даша сделала рукой успокаивающий жест, надеясь, что ей удастся отстранить Рымину, пробиться сквозь нее. Она набрала в грудь воздуха, чтобы что-то выкрикнуть.
— Тварь! Публичная девка! — рявкнула уже во весь голос графиня и залепила ей пощечину. — Вон! Не смей приближаться!
Только это и вывело Стужева из равновесия. Он оглянулся и уставился на отвратительную сцену с растерянным видом. Затем он поднялся и, кажется, что-то сказал, но Даша его слов уже не слышала.
Кровь прилила к Дашиному лицу, но она взяла себя в руки и спокойно и достаточно громко, чтобы все вокруг слышали, проговорила:
— Сударыня, это оскорбление третьей степени. Кто бы ни был мужчина, сопровождающий вас, я пришлю ему своего секунданта.
В первую секунду Даше показалось, что это не она произнесла эти слова, а кто-то другой сказал их ее губами.
Вокруг нее послышалось сразу несколько озабоченных голосов. Она не разобрала, что именно они говорили. Рымину, которая бросилась на нее снова, оттащили несколько мужских рук, к которым присоединился и догнавший ее служитель.
Даша же, казалось, ничего не слышала и не видела вокруг себя. Единственное, что бросилось ей в глаза, это лицо действительного статского советника Панаева, который наблюдал за происходящим с видимым интересом и на губах которого появилась довольная улыбка.
Глава двадцатая, в которой ночной разговор меняет столь многое
§ 374. Перед началом дуэли противники снимают с себя медальоны, медали, бумажники, кошельки, ключи, пояса, помочи и т. д., то есть все, что может задержать пулю.
Из театра Даша вышла, не дожидаясь окончания антракта. В дверях ее догнал Быстрицкий, набрасывая на плечи пальто.
— Что вы наделали! — выкрикнул он. — Боже мой, зачем это было вам нужно?!
— Не все ли равно, — ответила Даша, пожав плечами. — Какая теперь разница?
— Теперь уже, конечно, никакой, — ответил поэт, вздохнув. — Я бы хотел только вас примирить…
— Если вы не уполномочены как его секундант, то я не имею права даже разговаривать с вами об этом, — проговорила она, пожав плечами.
— Уже уполномочен, — мрачно ответил Быстрицкий. — Будь оно все неладно. Я был его секундантом уже в девяти поединках, и ни один не казался мне таким отвратительным и ненужным, как этот.
Они вышли наружу. Там была ясная и холодная зимняя ночь, в небе сияли звезды, и свет газовых фонарей мерцал в такт с ними.
— Очень жаль, — ответила Даша. — Мне хотелось, чтобы вы были моим секундантом. Теперь я не знаю… вероятно, обращусь к Лоренц. Любопытная, должно быть, выйдет дуэль. Может быть, первая в истории, в которой с одной из сторон будут только женщины?