Александр Зимовец – Дуэльный сезон (страница 31)

Даша поначалу даже не поняла вопроса — настолько он показался ей неуместным. В самом деле, при чем тут опера? Он просто пытается развлечь ее светской беседой? Должен же он понимать, до какой степени это сейчас лишнее…

— Простите, что? — переспросила она. — Нет, не была. Я была занята… и кроме того, меня никто не приглашал…

— В таком случае я вас приглашаю, — сказал он. — У меня как раз абонирована ложа, а завтра дают оперу «Вегеций». Это лучшее зрелище, какое можно увидеть в столице. Три часа действия, прекрасные костюмы, будет петь Рикольди…

— Вы серьезно?.. — спросила она. — Я полагаю, вы должны понимать, что мне сейчас не до развлечений. Тем более там наверняка будет… он.

— Будет, конечно же. — Быстрицкий кивнул. — Но вы знаете… я сам не раз бывал в положении, подобном вашему. И в реальном мире, и в поэтическом, в котором я провожу куда больше времени. И знаете что? Я уверен, что клин надо вышибать клином. Лучше взглянуть своей боли в лицо — тогда она пройдет быстрее.

— Вы все-таки шутите. — Даша поморщилась. — И шутки у вас жестокие.

— Ничуть. — Быстрицкий помотал головой. — Если бы вы были обыкновенной барышней, я бы не стал призывать вас к таким подвигам. Но я-то знаю вас, вы именно такой человек, которому можно рекомендовать это горькое лекарство.

— Мне все чаще хочется перестать быть таким человеком, — проговорила Даша. — В этом нет ничего хорошего. Кругом твердят, какая я сильная. Но какой смысл быть сильной, если это приводит лишь к одному: все норовят проверить твою силу на прочность. Я устала быть сильной! Я хочу быть слабой! Почему мне отказано в такой простой вещи?!

Она вдруг почувствовала, что не может сдержать слезы. А еще мгновение спустя уткнулась в лацкан коричневого сюртука, пахнущего терпкими духами и немного — табаком.

Ладонь Быстрицкого легла на ее темя, легонько поглаживая по волосам.

— Ну-ну, — приговаривал он. — Не плачьте. Мне ужасно тяжело видеть, как вы плачете. Будь моя воля, вы бы только улыбались всегда, всю жизнь, я бы что угодно сделал для этого.

Даша шмыгнула носом и подняла глаза, взглянув в его лицо.

— И вам я тоже нужна, как какая-то диковинка, верно? — спросила Даша. — Как живой сюжет для вашей поэмы?

— Нет, — серьезно ответил Быстрицкий. — Вы мне нужны как человек, с которым я бы прожил всю жизнь. Впрочем… я понимаю, что сейчас вы не готовы говорить о таких вещах. Не будем об этом. Но мое приглашение остается в силе. Уверяю вас, пропустить последнее представление «Вегеция» было бы очень обидно. Потом вы, вероятно, уедете. Бог весть еще когда вернетесь…

— Я подумаю. — Даша шмыгнула носом. — Если вы обещаете, что… я не буду там кем-нибудь оскорблена.

— Даю слово, — ответил поэт. — Вы будете со мной, и по закону я буду драться со всяким, кто позволит себе какую-либо дерзость в отношении вас.

— Не забывайте, что я офицер. — Она горько усмехнулась. — По кодексу мне следует защищать свою честь самостоятельно. Не скажу, что до сих пор я успешно с этим справлялась, но… так или иначе спасибо вам.

— Вот и отлично, — ответил Быстрицкий с заметным облегчением. Кажется, он не очень верил, что Даша согласится. — Я пришлю за вами лошадей к восьми.

Даша в ответ попыталась улыбнуться. Вышло не очень.

Глава девятнадцатая, в которой мерцают тени в театре

§ 74. Если женщина, имеющая близкого дееспособного родственника, будет оскорблена в то время, когда ее сопровождает лицо, с которым она находится в далекой степени родства или вовсе не находится в родстве, то право требования удовлетворения за нанесенное оскорбление принадлежит сопровождающему ее лицу.

Первый и последний раз Даша была в театре в детстве, когда они еще жили в губернском городе. Местный театр был маленький, и давали там какой-то бесхитростный водевиль про мужа и жену, что изменяют друг другу направо-налево. Даша тогда по молодости лет почти ничего не поняла, лишь запомнила, что зал часто взрывался смехом, и громче всего именно над теми репликами, которых она не понимала.

Опера «Вегеций» была совершенно иного рода. Она рассказывала о трагедии древнего полководца, который полюбил пленницу, принцессу покоренного народа, а она привела его к гибели ради свободы своей страны. Но и свободы тоже не добилась.

Даша прочла множество книг о воителях прошлого, и история Вегеция ей была тоже небезызвестна. Но прочувствовать атмосферу настоящего оперного театра, где собираются сливки общества, она давно мечтала. Ей это представлялось чем-то удивительно изысканным.

Может быть, это было главной причиной, почему она согласилась на предложение Быстрицкого. У нее было более чем достаточно поводов для отказа, но она все-таки не удержалась.

Оказавшись в театре, Даша хотела как можно быстрее пройти в ложу, чтобы избежать многочисленных взглядов. Ей подумалось, что худшее, что есть в Маринбурге, это то, что здесь на тебя все время смотрят. Постоянно оценивают тебя, ждут, что ты оступишься.

Просто так проскользнуть сквозь толпу и занять свое место было совершенно невозможно. Особенно если тебя сопровождает такой человек, как Быстрицкий, который со всеми знаком и у которого везде друзья. Он не мог шагу ступить, чтобы какой-нибудь человек в мундире или во фраке не кинулся бы знаменитому поэту на шею и не начал расспрашивать, как тот поживает.

На Дашу эти люди бросали именно такие взгляды, которых она опасалась. Девушка, которая еще недавно везде появлялась со Стужевым, а теперь вот сопровождает его приятеля, должно быть, вызывала у них вполне определенные мысли. Не очень-то приятные для Дашиного самолюбия.

Некоторые адресовались к ней, расспрашивали о том, как ей служится и как здоровье ее батюшки.

В толпе она увидела Алису Лоренц, но только поклонилась ей, и та ответила тем же. Во взгляде девушки Даша заметила нечто похожее на насмешку и одновременно понимание. Ей стало неприятно. Эта особа наверняка уже знает. Да, черт возьми, не знает ли весь Маринбург?!

От этой мысли остро захотелось провалиться сквозь землю. Могло ли такое быть, что Стужев сам решил распустить слух о своем приключении? Нет, она предпочитала думать, что нет. У этого человека есть свой кодекс чести, пусть и весьма причудливый. Такой поступок в него не укладывается.

Даша твердо решила, что первый же человек, который что-нибудь спросит у нее о Стужеве и об их отношениях, тут же удостоится от нее вызова на дуэль. Но никто не спрашивал. Худшее, что она видела, — двусмысленные взгляды и ироничные улыбки, но за это на поединок не вызывают.

Одним словом, путь через фойе театра был для нее настоящей пыткой, вроде той, которую претерпела Заступница Евфросинья, когда алтынские стражники провели ее обнаженной через огромный столичный город, прежде чем сжечь на костре. Она думала, что это никогда не закончится, и испытала огромное облегчение, когда они наконец оказались возле дверей с бронзовыми ручками, ведущих в ложу.

Здесь-то она и будет вознаграждена за ту муку, которую претерпела.

Они вошли в ложу в тот момент, когда большая часть мест были уже заняты, и до начала представления оставались считаные минуты.

Стужева она заметила в партере и тут же запретила себе смотреть в ту сторону, а потом сама же принялась украдкой нарушать свой запрет. Рядом с ним, в соседнем кресле сидела та самая графиня Рымина, жена фельдмаршала, очень вольно трактующая свои супружеские клятвы.

Едва Даша увидела эту фигуру в алом платье, как почувствовала себя так, словно кто-то схватил ее за горло. Хотя чему, собственно, здесь было удивляться? Она же именно для того и явилась сюда, чтобы испить эту чашу до дна.

Стужев был мрачен, это можно было заметить даже без бинокля. Его дама то и дело обращалась к нему, положив ладонь ему на плечо, но он отвечал раздраженно и односложно.

Буквально в паре кресел от него сидел действительный статский советник Панаев. Он, казалось, тоже поглядывал на Стужева и его даму с определенным интересом. Отчего-то именно это насторожило Дашу сильнее всего. Хотя, быть может, она просто додумывает: в конце концов, отчего бы конфиденту цесаревича не сходить на знаменитую оперу, которую решил посетить также и Стужев?

Быстрицкий, конечно, видел, куда устремлен ее взгляд, но старался не замечать этого. Напротив, он то и дело обращался к ней с вопросами о том, как она находит интерьер театра или знает ли она историю Вегеция. Кажется, он пытался отвлечь ее от размышлений. Даже прочитал свои стихи, написанные на тот же сюжет, и, если бы не обстоятельства, они, наверное, показались бы Даше прекрасными.

Но вот стали тушить свечи, под гром аплодисментов открылся занавес, Даша постаралась погрузиться в историю, но события далеких веков сейчас совершенно не занимали ее.

Она продолжала вновь и вновь поглядывать вниз, туда, где в темноте сидел человек, завладевший ее сердцем и так им распорядившийся.

Нет, если Быстрицкий в самом деле рассчитывал, что это зрелище исцелит ее, то он ничего не понимает в людях. А еще поэт!

Конечно же, ей стало только хуже, и она то и дело до боли сжимала пальцами ограждение ложи и закусывала губу, когда видела, как бледная тонкая ладонь графини ложится ему на плечо.

А он? Что чувствовал он в этот момент? Ей хотелось думать, что он тоже мучается, и готова была простить его, если бы узнала, что это так. Почему она не унаследовала талант своей матери, не научилась предсказывать будущее или читать мысли? Какой ей прок от дурацкой способности, которая работает только тогда, когда чародействует кто-то другой? Это ужасно несправедливо!