Александр Журавлев – 12 картин неизвестного художника (страница 2)

Внешней вольнице такого бытия предшествовала многомесячная процедура становления воинской личности. Художник – профессия приятная, но все-таки абсолютно гражданская. Кроме того, всякий новобранец обязан был публично присягнуть на верность богам и отчизне, а для этого требовалось время и специальное место. Для сего, примерно за полгода до описанных событий, я был помещен в военную школу кулинарного мастерства в Царском Селе, дабы познать мудрости молодого бойца, и в числе сотни будущих поваров, принять присягу и получить специальность.

В отличие от местного лицея прославленного в веках неординарными умами, поварской школе предписано было производить продукт единообразный и заурядный, способный без осложнений влиться в любое воинское подразделение, коему требовалось трехразовое питание. Задача эта, учитывая собранный материал, внушала трепет и уважение. Люди подобрались исключительно дерзкие духом: пузатые братья Алхазовы, замешанные у себя в Казахстане в чем-то групповом, скрывались от органов следствия, последним сантиметром годный Яковлев, бежал из Пскова от беременной невесты, ломоносый Антонюк, прогулял общественные деньги. Прочие абитуриенты обладали разнообразными видами сотрясений, грыж и аллергий, плоскостопием, недержанием и аналогичными физическими недугами, осложняющими пребывание в строевых частях. Вишенкой на торте возлежал альбинос Иолайненнен – голубоглазый финн, попавший в школу в результате бюрократической ошибки.

Делами в коллективе, в отсутствие прямого начальства, редко заметного в части позднее обеда, заведовал простоватый прапорщик Жухов, за глаза прозванный солдатами Немо.

Это был небольшого роста, средних лет человечек, с задранным носом и маленькими незаметными глазками, которые подпирали необычно острые, будто топором деланные скулы. Благодаря такой геометрии, выражение лица его приобретало нотки несерьезности, отчего Немо, дальше старшего прапорщика карьеру в армии и не построил – начальство не доверяло ему, предполагая, что подчиненный с таким умиротворенным лицом не может выполнять задания ответственно. Немо от недоверия не страдал, найдя смысл службы в исполнении рутинных обязанностей прапорщика.

Причиной оригинального прозвища Жухова была страсть к подводному миру, а именно к разведению аквариумных рыб, водорослей, полипов и прочих гидроидных. Свое безобидное на старте хобби, Немо превратил в одержимость, заставив все подоконники казармы толстобокими емкостями, в которых родительски поддерживал необходимую обитателям среду. Командирам он преподносил свой труд, как заботу о разнообразии свободного времени солдат, которого, к слову, у тех практически не было.

Большую часть своего денежного довольствия Немо тратил на воду, грунт и мальков. Не исключено, что по этой причине, рацион питания роты, так же Немо подконтрольный, удивлял простотой и оригинальностью рецептур. Всякую возможность что-либо где-либо сэкономить, прапорщик использовал, монетизировал и помещал в аквариум.

Аквариумы его воняли невозможно.

К ночи, когда рота отходила ко сну, ядовитое дыхание вставало над казармой, наполняя и без того спертый воздух, болотной отравой. Казалось, зайди внутрь посторонний – тут же свалится замертво, но солдаты, уставшие от дневных забот, терпеливо сносили тягости службы, и запахи океанариума не замечали.

Настал день присяги. После торжественной процедуры, клятвы, и небольшой фотосессии, военнослужащим была предоставлена первая в жизни увольнительная. Кто жил по соседству разбежались по домам, а остальные, прописанные вне пределов округа, отправились слоняться по городу, в поисках одиноких девичьих сердец и культурных достопримечательностей. К отбою, довольные, сытые, навеселе и со следами помады, вернулись в казармы, нагруженные пакетами с едой и лимонадом. Я, кроме всего прочего, выпросил у отца блок сигарет Родопи.

Табак для солдата – всегда был предметом первой необходимости. Солдат курящий, даже перед лицом самого высокого начальства выглядит человеком занятым, неприкосновенным. Потому как, перекур военнослужащий может заслужить только выполнением важного задания, после которого заботливый командир всегда протягивает подчиненным пачку и говорит: «Спасибо, ребята, можно курить». Поэтому курили даже некурящие.

В солдатском магазине продавались сигареты, но в основном, Овальные, без фильтра, времен Штирлица и Мюллера. Такие сигареты, безусловно, удобны для хранения ампул с ядом и шифрованных записок, но в кармане солдатской шинели, в мягкой пачке, они быстро рассыпались, ломались, превращая карман в вонючую пепельницу. Фильтрованные же, считались Уважухой, чем-то гражданским, из-за забора. За такие можно было выхлопотать себе лишний кусок хлеба, отмазаться от неудобного наряда, подкупить дежурного.

Сигареты я спрятал в тумбочку, а одну пачку нерасчетливо оставил сверху.

– Даш закурить? – Хлопнул прозрачными ресницами Иолайненнен.

Я протянул ему Родопи, но не успел Иолайненнен моргнуть в благодарность, как был отброшен прочь грязно-зеленой волной, а меня окутал и сдавил до хруста клубок человеческих рук, ослабивший хватку, лишь только пустая пачка упала на линолеум. Клубок охнул, обмяк на секунду и ринулся в тубмочку. Проявляя чудеса пластики, сослуживцы распотрошили еще пару пачек.

Сигареты катастрофически кончались. Казалось, чем больше я отдавал, тем больше рук вырастало вокруг. Я попытался вырваться, но кто-то наступил мне на сапог, и я снова упал на кровать. Осознав невозможность освобождения, я изменил тактику. Освободив одну руку, я вдернул в клубок Иолайненнена, и назначил прикуривать выданные сигареты. Только так можно было отследить кто уже брал, а кто нет.

Курение в роте – акт вопиющий. Табу из табу. Поступок равносильный публичному самоубийству, поэтому прикуренные заспешили на улицу. Лишь один – рядовой Нефедович – упрямо продолжал дымить в казарме. Развалившись в сапогах поверх одеяла, задрав в потолок ростр волевого подбородка, он блаженно выдувал колечки и паровозики. Нефедович был заметно пьян.

После присяги, на которую он выписал из деревни старшего брата, так же, как и другие солдаты, Нефедович был выпущен в город, где братья устроили соревнование по потреблению бутылочного пива, в котором Нефедович младший, судя по состоянию, и победил.

О, если бы укладчицы Лидия и Вера, набивавшие перьями подушки для оборонного заказа знали, какая судьба уготована изделию Нефедовича, они может зашили бы ее в двойную ткань, или положили влажный пух, но боги распорядились иначе. Сделав еще несколько затяжек, рядовой погрузился в благостную дремоту, и упавшая сигарета прожгла ненадежную обшивку. Пух занялся и казарму затянуло паленым туманом.

Разбуженные вонью, ответственные за пожарную безопасность, старослужащие Киторага и Гаев, матеря Нефедовича всеми цветами радуги, плеснули на очаг возгорания первое, что подвернулось им под руку, а именно содержимое ближайшего аквариума, по иронии содержащего какую-то редкую, новую, и любимую Немо гидру. На дым и крики прибежал дежурный по части, и приказал немедленно открыть окна и проветрить помещение. Не выдержав перепада температур, обитатели остальных аквариумов околели в течение получаса.

На утро все успокоилось: не успевший просохнуть Нефедович, на которого свалили всю вину, уехал служить в заполярье. Солдаты позавтракали и разошлись по занятиям. В расположении роты остался лишь Немо. Долго и неподвижно сидел он посередине казармы, стеклянными глазами пялясь на опустевшие подоконники, но и его к полудню выгнал командир роты, приказавший готовить солдат к банному дню.

После бани Немо как-то потерялся, сник и обвис, будто выдернули из его тела стержень смысла. Собственной тенью бродил по части, бубнил, вздыхал, а после и вовсе пропал. Говорили он эпически запил, но точно мне это не ведомо.

Картина третья. Птицы

Не прошло и недели после приключений присяги, как грянули новые чудеса.

Неожиданно тихим и не суетным мартовским вечером, в целях скоротать оставшееся до отбоя минуты, я полировал зеленой пастой бляху ремня, время от времени, подобно Персею, проверяя качество работы, демонстрацией языка собственному отражению. Занятие это не имело никакого отношения к золото-рунным временам, блестящим традициям рыцарского средневековья или каким-либо другим стратегическим задачам.

Просто «Солдат бляху натирающий», независимо от рода войск был солдат неприкасаемый, священный словно корова в Индии, так как публично демонстрировал деянием своим заботу о собственном внешним виде, а следовательно, о внешнем виде вооруженных сил в целом, и не может быть задействован в других, безусловно, вторичных задачах (для этого существовали солдаты бляху, на данный момент, не натирающие). Тем не менее, старослужащий Киторага, кощунственно отозвал меня в сторону.

Молдован Киторага, помимо основной специальности водителя, был еще ответственным за транспортировку грязного белья в городскую прачечную. Для сопровождения груза обычно требовалась пара подсобных рабочих. Расчет Китораги был прост. Я был солдат местный, а значит знал, где можно весной 1992 года, достать в городе алкоголь, и главное – достать его, выражаясь мультипликационным языком, безвозмездно. За это Киторага обещался договориться с начальством об увольнительной до отбоя, для меня и для моего напарника, которого я должен был определить сам.