Александр Журавлев – 12 картин неизвестного художника (страница 1)
Александр Журавлев
12 картин неизвестного художника
ДВЕНАДЦАТЬ КАРТИН НЕИЗВЕСТНОГО ХУДОЖНИКА
Александр Журавлев Сергеевич
В каждом музее мира есть залы с парадными портретами. Дети в подобных местах прибавляют скорость, подростки хихикают над рейтузами гусар, туристы с любопытством вглядываются в лица, а зритель преклонных лет зевает от одинаковых поз и незнакомых фамилий.
В Санкт-Петербурге парадных портретов несметное множество. При желании, из них можно составить отдельное воинское соединение. В доспехах, мехах, кружевах и ботфортах, в мундирах и камзолах, пешие, конные, в фас и в профиль, взирают они сверху вниз на посетителей. Фельдмаршалы и генералы мудро щурятся от ярких побед, пузатые полковники напутствуют потомкам, а румяные корнеты и поручики, того и гляди, сорвутся со стен, не в силах дождаться окончания сеанса: «маман, я в полк, сегодня важная встреча».
Многие полотна кисти известных художников. Мало того, многие художники сделали прекрасные карьеры исключительно на парадных портретах, а некоторые и сами прошли огонь и воду в поисках достоверной натуры, и тем не менее, чуть ли не половина всего представленного – труд неизвестных мастеров. И произведения их, ничуть не уступают творчеству мэтров, и обратно – мэтры, зачастую, весьма поверхностны в художествах своих, двусмысленны и откровенно саркастичны.
Кто же они эти неизвестные? Почему их так много? Почему остались они за рамками своих творений? Почему предпочли не подписывать работы? Что толкнуло их на этот труд: деньги, слава, уважение, благодарность?
Картина первая: Лев Петрович.
Так получилось, что от рождения я задолжал. Родина, вступив, по достижении совершеннолетия в право собственности моим телом, настойчиво принялась названивать на наш домашний номер, с недвусмысленными предложениями встретиться, в ближайшее время в ближайший военкомате, дабы мог я восславить Марса во благо отечества. Звонки эти тоном своим и формой беседы категорически нервировали моих немолодых уже родителей, в результате чего, 14 мая NN года (день этот запомнился мне пронзительно четко, так как по совпадению был еще и днем моего двадцатилетия), я потянул на себя тяжелую, с двумя зелеными львами дверь, на углу Невского и Адмиралтейского проспектов, и протиснулся в круглый жёлтый холл первого подъезда генерального штаба.
Я позвонил по указанному телефону и через минут пять, по широкой мраморной лестнице ко мне молодцевато скатился мой новый начальник, в целях соблюдения военной секретности, назовем его – подполковник К.
К. взял у меня документы и листая на ходу, отправился оформлять пропуск. У самого окошка остановился на секунду, повернулся и протянул мне руку:
– Поздравляю с днем рождения. Символично. Хорошее начало.
Мы взошли на второй этаж, и предъявив часовому новорожденный пропуск, проникли в длинный, сводчатый коридор, после чего долго и гулко шагали по красным дорожкам, пока К. не остановился у высокой двери с табличкой «Начальник отдела Культуры». Мой сопровождающий рванул ручку и буквально ослепил меня лавиной яркого света из огромного, почти во всю стену окна кабинета, выходившего, как я после заметил, ровно на разделительную полосу Дворцового проезда.
В ореоле солнца, за массивным столом перебирал бумаги еще один человек. Начальник подполковника К. – полковник Э. – приземистый седой мужчина в очках, с крепкими руками, и слегка загнутыми внутрь ладоней, словно у профессионального пианиста, пальцами. Я смиренно, но не без достоинства, замер в центре узорного ковра. Э. немного откинулся на стуле, смерил меня взглядом и, очевидно, удовлетворившись, заговорил.
– Вера и дух состава вооруженных сил ослабевает. Необходимо на фоне обесценивания идеалов недавнего прошлого создать новые. Есть идея, – тут он слегка скользнул глазами по потолку, – в кабинетах штаба разместить портреты знаменитых полководцев. Важно, чтобы картины были написаны маслом. Для начала, остановимся на Петре. Сроки не лимитированы, но через неделю надо сделать. Отправляйтесь. К. позвонит, чтобы вам дали увольнительную. С днем рождения.
Три дня и три ночи я старательно копировал Величество с вырванной из «Огонька» репродукции Ивана Никитина «Петр I», и, без стеснения скажу, портрет получился хорош. Глазки бликуют, усики торчком, а черно-зеленый фон, с нотками краплака выглядит и, вовсе, благородно. Взяв еще пару дней на просушку и лак, я завернул Петра Алексеевича в газеты и отправился на Дворцовую.
Невский проспект глазами человека военного, существенно отличается от восприятия его глазами обычного гуляки, а Невский проспект глазами человека военного без увольнительной, особенно. По Невскому хотят гулять все: приезжие, служащие, студенты, и военные патрули, не исключение. Их тут много. Ступить на Невский «сапогом отставного солдата» не решится лишний раз ни один военнослужащий, а соваться сюда без увольнительной – все равно, что с голым задом между Сциллой и Харибдой переть. Единственный шанс – проскочить пока тащат кого-то другого.
Увольнительной у меня не было. Точнее, была, но просроченная. Подполковник К. в казармы позвонил, сказал, что меня забирает, но сроки уточнить забыл. Дежурный выдал мне стандартный квиток до восьми утра, и выставил за дверь. Я тогда не запаниковал, а отложив решение второстепенных вопросов на потом, сосредоточится на главном – поездке домой. Теперь же, спустя неделю, предъявлять такую бумажку, как официальный документ, было делом смешным и нелепым, все равно, что тыкать запиской от мамы, и все же, прикрываясь портретом, изготовленным по высочайшему соизволению-с, я ступил на Невский достаточно уверенно.
Иду. На мостике через Мойку торгуют и курят художники. Никита, Глеб, Ульяницкий. Все перила завешаны картинами, преимущественно коллажи, на тему «идеалов недавнего прошлого»: Брежнев, космос, БАМ и прочие советские ценности. По двадцатке штука. Маленькие по десять. Я поставил портрет и остановился поздороваться: «А где-же мой Ильич?» – перед самым отъездом, я отдал «на реализацию» пару работ. Ульяницкий неохотно вытянул двадцатку: «Ребята просили такие большие больше не ставить. Выделяются больно». Я махнул ему Никитиным – другие, мол нынче дела – и спрятал купюру в карман шинели: «Больше не буду. Спасибо».
Тут-то они меня и повязали.
Отвели в сторонку, под вывеску «Вольф и Беранже» – Лучшая кухня Петербурга». Кухня тут, может и лучшая, но место для творческого сословия под вопросом: Чайковскому плеснули холерной воды, Достоевскому подали Буташевича, а Александр Сергеевич отсюда, и вовсе, в последний путь отзавтракал. Статистика не в мою пользу.
Один встал за спиной, второй слева, справа стена, передо мной капитан. Предъявите документы. Я предъявил.
Так мол и так говорю, следую с портретом. С документами небольшая заминка, но поверьте, не по моей вине. Торопят. Я же, не Гапон какой, по присутственным местам с картиной на перевес. Патрульный капитан посмотрел на портрет и сунул мой военный билет в карман. Плечом указал направление движения. Обернувшись на мост, я прочитал в сочувственных взглядах друзей приятную радость от самопроизвольного устранения конкурента.
Куда интересно поведет? Комендатура на Садовой, а идем на Дворцовую. Прошли Морскую, Лавку художника. Эта сторона наиболее опасна. Согласен. Капитан довел меня до бюро пропусков, остановился и молча протянул документы. Курсанты равнодушно отвернулись. Не искушая судьбу, я юркнул за дверь, дюжину раз поблагодарив капитана.
Полковник Э. Присел на край стола и прищурился. Помолчал.
– Портрет не подходит. Царь хорош, но он не подходит. У нас же не канцелярия какая-то, а Главный штаб. Нам необходим император в доспехах, с орденами и при оружии. По возможности на коне. И размером поболее. Нам необходимо боевой дух поднимать. – Вот посмотрите. – Э. Перегнулся через стол и выдвинул один из ящиков. Выудил из стопки документов карманный календарик и протянул мне. – Держите. С возвратом.
Я изучил картонку. Условное качество полиграфии придавало изделию некую универсальность. При определенной доле таланта, изображение могло служить одновременно рабочим материалом для производства образов рыцарей круглого стола, рекламы кастрюль и афиш Михаила Боярского.
Осознав, что простым переносом по клеточкам здесь не обойтись, я подключил к заданию родственников, и уже вечером папа принес домой циклопический эпископ, арендованный у друга за пару бутылок македонского вина. Новая технология оказалась настолько хороша, что через тря дня Петр был готов к демонстрации. Рука на мече, доспехи непробиваемо блестят, за спиною колышутся кипарисовые рощи. На плечи царя я накинул львиную шкуру, как символ власти не только над людьми, но и над фауной. Подождав два дня, дабы срок изготовления не выглядел слишком поспешным, я снова отправился в штаб…
Первый серьезный успех на поприще придворного художника принес мне день увольнения и индульгенцию от хозяйственных работ в Ансамбле Песни и Пляски, где я, и еще два моих товарища, были расквартированы для ожидания последующих высокохудожественных задач.
Картина вторая. Немо